Об авторе:

 Леонид Луков –  литературный псевдоним Арье Бацаль – родился в 1947 году.
Кандидат технических наук в области тепловых двигателей. Работал на Горьковском автозаводе и преподавал
в Горьковском Политехническом институте.  Репатриировался в Израиль в 1992 году.
В Израиле работал и работаю в частных проектных фирмах в качестве инженера-конструктора и патентного эксперта.

Рецензия на книгу А. Бацаля «Цена бессмертия»

Живет в Беэр-Шеве. Контактный телефон 08-6236611, Е-маil EHRMANDR@YAHOO.com
В России имел несколько десятков научных публикаций.
В Израиле публиковался в журналах «22», «Алия», альманахе «Хронометр»,
русскоязычной газете «Время» как автор ненаучно-фантастических рассказов.

 РЕИНКАРНАЦИЯ  ПУРИМА                                    

 Что еще надлежало бы сделать для
виноградника Моего? Почему, когда
Я ожидал, что он принесет добрые
грозды, он принес дикие ягоды?

                                      (Исайя, 5-4) 

                                                             РЕЖИССЁР ОРАНЖЕВЫХ РЕВОЛЮЦИЙ

      По нарядной тель-авивской улице Алленби шла девушка, и жаркое мартовское солнце ярко высвечивало щедрую россыпь веснушек на её юном лице. Рядом шагал рослый парень с сумкой через плечо. Миновав модернистское здание синагоги, пара свернула налево в переулок, зашла в кафе и привычно расположилась за боковым столиком у окна. Заказали кофе и бурекасы.

- За твоей спиной через два столика сидит человек, - сказала девушка.

- Кто-нибудь знакомый? - поинтересовался парень.

- Нет, но любопытно. Каждый раз, когда мы сюда приходим, он уже сидит там и читает газеты, а когда уходим, он остаётся. Может он и на ночь не уходит?

- Фантазёрка ты, Батшева. Какое нам дело?

Парень всё же нехотя обернулся и как бы невзначай взглянул на предмет её любопытства.

 - Что-то в нём есть, - сказал молодой человек, - мне его лицо даже кажется знакомым.

- Откуда?! - удивилась девушка. - Ты, Ури, сам фантазёр.

- Нет, я вспомнил. Я сейчас кое-что тебе покажу. - Ури быстро расстегнул свою сумку и выложил на стол книгу с заголовком по-английски "Время оранжевых революций", автор Дэвид Гринстоун.

- Где ты взял эту книжицу? - быстро спросила она.

- Из университетской библиотеки, по рекомендации нашего профессора политологии. Здесь должен быть портрет. Это и есть знаменитый Дэвид Гринстоун, вот.

Ури нашел в книге портрет, и молодые люди впились в него взглядами, время от времени сравнивая с предполагаемым оригиналом.

- Если учесть возрастные различия, сходство, очевидно, есть, - не очень уверенно констатировала Батшева. - Но кто это? Чем он так знаменит?

- Как будущий политолог, ты должна знать это имя.

- Увы, - пожала плечами Батшева, - к стыду своему.

- В некотором роде, он наш земляк, из Ленинграда. Его родители эмигрировали в Штаты в начале 70-х. Блестяще окончил Гарвард. Совсем ещё молодым приобрел известность в профессиональных кругах, как автор книги о бескровных революциях в тоталитарных государствах.

- Гениальное пророчество? - предположила Батшева.

- Скорее, рекомендация к действию. Он утверждал, что современные диктаторы слишком зависимы от технологических достижений демократических стран и их средств массовой информации. Поэтому они не могут пойти на открытое подавление народных выступлений из опасения экономических санкций и потери собственного престижа. В результате, появляется успешная перспектива массовых бескровных народных выступлений. По его мнению, современные революции не нуждаются более в красном цвете крови. Они могут быть оранжевыми. Он как раз и ввёл этот термин в лексику политологии.

- Судя по новейшей истории, его идеи сразу же были признаны?

- О, нет. Кафедры политологии были заняты маститыми профессорами, вроде Бжезинского и Киссинджера. Кажется, Бжезинский назвал его идеи "беспочвенными розовыми сентенциями наивного мечтателя от политологии". И тогда он сделал то, что крайне не характерно для университетской научной элиты. Он занялся реализацией своих идей на практике.

- То есть, как? - не поняла Батшева.

- Говорят, что именно он стоял за оранжевыми революциями на Филиппинах, в Никарагуа, Сербии, Грузии, Украине.

- Только говорят?

- Видишь ли, Батшева, такова специфика профессии. Не мог же он открыто заявлять: я, мол, прибыл в вашу страну с целью свержения правящей элиты.

     Некоторое время они молча жевали бурекасы. Наконец, Батшева прервала паузу.

- Между прочим, Израиль на пороге выборов. Не с этим ли связан его приезд?

- Я об этом не подумал, - признался Ури. - Но ведь мы окончательно и не уверенны, что перед нами он.

- А можно проверить? - Батшева смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде Ури почувствовал вызов. До университета он служил в боевых частях ЦАХАЛа, был старше Батшевы на 3 года, и она была уверена, что Ури может всё. Но ей нравилось провоцировать его на действия, которыми он доказывал ей свою состоятельность.

- Я сейчас его спрошу, - сказал Ури, вставая из-за стола.

- Прямо так и спросишь?

- Да.

Батшева, закусив губу, с азартом наблюдала, как Ури встал из-за стола и подошел к незнакомому человеку. Последний, ничего не подозревая, продолжал читать "Едиот Ахронот", делая на полях пометки.

 - Прошу прощения, если не ошибаюсь, вы господин Гринстоун? Я, Юрий Виткин, ваш земляк и коллега, читавший вашу замечательную книгу. Осмелюсь приветствовать вас на исторической родине. - Эту витиеватую и, наверняка, глупую фразу Ури только что сочинил и произнёс её специально по-русски. Дэвид Гринстоун, прибывший в Штаты из России тинейджером по имени Додик Гринштейн, должен был знать русский. Кроме того, фраза включала слова "земляк" и "коллега", которые могли его заинтересовать. Все эти мысли лихорадочно пронеслись в голове Ури, как бы оправдывая его перед самим собой.     

     Предполагаемый Дэвид Гринстоун не мог не слышать слов Ури. Тем не менее, несколько длинных секунд он продолжал своё занятие, видимо, обдумывая сложившуюся ситуацию. Наконец, он поднял глаза и стал внимательно рассматривать молодого человека.

- Что-то не припомню, чтобы мы были знакомы. Вы говорите, земляк и коллега? - это было сказано по-русски и уже поэтому давало Ури определенный шанс. И он попытался им воспользоваться.

- Еще раз, прошу прощения за беспокойство. Но вы правы лишь отчасти. Я давно знаком с вами по вашим публикациям и деятельности. Я несомненный сторонник ваших идей и узнал вас по фотографии из вашей книги. Мы земляки, потому что мы, я и вот эта девушка, репатриировались в Израиль из Санкт-Петербурга в начале 90-х. Мы с вами коллеги, потому что мы будущие политологи, студенты последнего курса Тель-Авивского университета.

- Девушка тоже будущий политолог? - Дэвид Гринстоун слушал Ури с явным интересом и его вопрос сам по себе уже свидетельствовал о его вовлеченности в разговор.

- Да.

Дэвид Гринстоун встал и протянул Ури руку.

- Очень приятно! Приглашаю вас за свой столик. С коллегами, да ещё и земляками, всегда приятно пообщаться. Могу я пригласить и девушку?

- Да, спасибо! - отвечал Ури. - Я сейчас.

Он отошел к своему столику, вернулся с Батшевой и познакомил её с Дэвидом Гринстоуном.

- Батшева? - переспросил Гринстоун. - На иврите это значит седьмая дочь? Вы, действительно, из многодетной семьи?

Батшева засмеялась, а вместо неё ответил Ури.

- Как говорят израильтяне, приехала из России олимовская семья: папа, мама, один ребёнок и кошка. И этот  трогательный малолетний ребёнок с косичками по имени Светка Клебанова перед вами в образе Батшевы.

- О вашем прибытии в Израиль нет ни в одной газете, - сказала Батшева, пытаясь поддержать разговор.

- Во-первых, я не Шварценеггер, а во-вторых, я в этом не заинтересован, - ответил Гринстоун.

- Как всегда? - многозначительно спросила Батшева.

- Что вы имеете в виду? - Гринстоун смерил её серьёзным испытующим взглядом.

- Вашу профессию режиссёра оранжевых революций, - смело ответила Батшева.

Ури смотрел на Батшеву с явной укоризной. Неужели она не чувствует грань бестактности? Полагается на своё обаяние и считает, что ей всё можно? Вздорная девчонка. Но, к удивлению Ури, Гринстоун не проявил ни озабоченности, ни, тем более, раздражения. Он как будто даже обрадовался возможности побеседовать с Батшевой.

- Вы полагаете, я приехал в Израиль совершить очередную оранжевую революцию?

- Почему бы и нет? Время подходящее, Израиль готовится к выборам, - не унималась Батшева.

- Допустим, вы правы, - мягко продолжал Гринстоун. - Но из чего вы исходите? Достаточно мне приехать в какую-либо страну накануне выборов и этого достаточно, чтобы осуществить там оранжевую революцию?

- Я кое-что читала по этой теме, - пояснила Батшева. - Ещё нужны деньги. Большие деньги. И деньги эти предоставляются державой, которая таким образом расширяет сферу своего влияния.

- Другими словами, посредством оранжевых революций злонамеренная империалистическая держава, а, говоря прямо, Америка, закабаляет несчастные слаборазвитые страны?

- Вы хотите сказать, деньги здесь не причем? - не отступала Батшева.

- Ну, если быть до конца честным, деньги нужны для любой избирательной кампании. Без этого нельзя. Но не они определяют успех. И, кроме того, выгодно это, прежде всего, объекту оранжевой революции. Страна вступает на путь демократического развития, решает свои экономические и социальные проблемы.

Тема была огромной, и Гринстоун явно не стремился развивать её. Но Батшева не позволила прервать нить дискуссии.  

- Что же тогда определяет успех?

Гринстоун помолчал и перевел взгляд на Ури, который уже начинал чувствовать себя третьим лишним.

- Вы читали мою книгу?

- Да, - подтвердил Ури. - Для оранжевой революции страна должна созреть. В своей книге вы даже ссылаетесь на Ленина: "...когда низы уже не хотят, а верхи уже не могут". Другими словами, когда страна в экономическом, социальном и политическом кризисе, а правящая элита в тупике и не в состоянии найти выход.

- Спасибо! - поблагодарил Гринстоун и вновь обратился к Батшеве.

- Отсюда, мисс, вы можете заключить, могу ли я стремиться к оранжевой революции в Израиле. Для этого сначала нужно ответить на два ключевых вопроса: Пребывает ли Израиль в кризисе? И в тупике ли его правящая элита?

     Вопросы, которыми вдруг обернулся разговор, повергли молодых людей в некоторое замешательство. Особенно Батшеву, которая поначалу воспринимала всё это,  как обычную безответственную пикировку на студенческом семинаре.

- В университете, - сказала Батшева, - такие вопросы мы не разбирали. Боюсь, для нас они слишком серьёзные. А вы не шутите?

- Нисколько, - ответил Гринстоун, - но ведь вы сами затронули эту тему. А вы, Ури, тоже считаете, что это слишком серьёзные вопросы?

- Нет. Но ваши вопросы я бы дополнил ещё одним. Каково ваше отношение к Израилю? Что он для вас, очередная Сербия или Никарагуа, или нечто другое? Вы ведь еврей?

- Хороший вопрос, - улыбнулся Гринстоун.

Глаза Ури выдавали нехарактерное для него возбуждение. Батшева, привыкшая к хладнокровному, сдержанному Ури, видела его таким впервые. 

- Когда мы уезжали из России, - продолжал Ури, - отец сказал, что мы поедем в Израиль. Не в Германию, не в Штаты, не в Канаду, а только в Израиль, даже если там нам придется голодать. Ваши родители рассуждали иначе?

- Возможно, - грустно согласился Гринстоун. - К моменту своего становления человек оказывается в некоей колее, определенной не им самим, а его родителями или обстоятельствами. И не у всех есть силы из неё выбраться. Но очень часто существует и другая, воображаемая колея, по которой он хотел бы двигаться. Когда я приехал в Израиль, было такое ощущение, что обе мои колеи сошлись воедино. По-моему, такая двухколейная модель в высшей степени характерна для галутных евреев. И немудрено. Пятьсот лет мараны молились двум богам, днем христианскому, а ночью иудейскому. Все мы немного мараны.

- Не все, - твердо сказал Ури. Перед Батшевой опять сидел привычный, спокойный и собранный Ури.

- Я вам искренне завидую, - сказал Гринстоун. - Но мы несколько отвлеклись. Я хотел бы поговорить с вами совсем о другом. В стране я недавно. Многое мне до конца не понятно. И с языком проблемы. Одним словом, мне нужны помощники. И вы, со своим израильским стажем, знанием языков, специальным образованием и юношеской открытостью новым идеям, могли бы ими стать. Что вы об этом думаете?

     Первым побуждением Ури было закричать: "Сочту за честь!" Работать под началом самого Дэвида Гринстоуна! Можно ли было надеяться на такую удачу ещё час тому назад? И тут он наткнулся на доверчивый взгляд Батшевы. Она ждала его решения, и Ури сразу стал рассудительным и осторожным.

- Помощниками в чём? - внешне спокойно спросил он.

- Это длинный разговор. У вас сейчас есть достаточно времени? - деловито поинтересовался Гринстоун.

- Через полчаса у нас семинар, - вспомнила Батшева.

- Вот видите. Да и мне минут через 20 нужно уходить. Так что давайте встретимся завтра, здесь в это же время, если не возражаете, - предложил Гринстоун.

- Хорошо.

- Небольшая просьба, - задержал их Гринстоун. - Не забывайте, пожалуйста, я не Шварценеггер.

- Можете не беспокоиться. Мы это понимаем.

Они попрощались и вышли на улицу.

- Насколько я понимаю, ты в восторге от предложения Гринстоуна, - заметила Батшева.

- Ещё бы! - признался Ури.

- И что же ты сразу не сказал ему об этом?

- Чтобы не выглядеть дешевкой. В любой ситуации, наверное, стоит сохранять лицо.

- А ты, со своей заботой о сохранении лица, случайно не княжеского роду?

- По семейному преданию, - сказал Ури, - мой прадед служил евреем при губернаторе. Был в царской России такой институт. А губернатор тот, между прочим, был князь.

- Это не считается. Вот если бы у губернатора служила твоя прабабка...

 

 

 

                                                                     ВЕРХИ УЖЕ НЕ МОГУТ

 

    На следующий день Дэвид Гринстоун приветствовал молодых людей за своим столиком.

- Что закажем? - спросил он. - Кофе? И что ещё?

- Батшева считает, что здесь самые вкусные бурекасы. Мы ходим сюда из-за них.

- Закажем бурекасы. И продолжим разговор. Как ваши профессора начинают очередную лекцию: "На чём мы прошлый раз остановились, товарищи студенты?" Так?

- На нашей роли помощников, - подсказала Батшева.

- Да, - подтвердил Гринстоун. - Но эта роль и другие интересующие вас аспекты могут проясниться только после ответа на те два ключевых вопроса, которые были сформулированы несколько ранее. Вы их помните?

- Пребывает ли Израиль в кризисе? И в тупике ли его правящая элита? - сразу же ответил Ури и тут же устыдился своей поспешности. Слишком уж он в своих глазах уподобился школьнику, стремящемуся заработать пятерку. А здесь, как ему казалось, речь шла не об искусственных школьных или университетских формах жизни. Может быть, даже не о самой текущей жизни, а о том, что стояло над ней и её определяло. Речь шла о современных политтехнологиях. Именно такую роль приписывал он им  в молодой увлеченности своей будущей профессией.

- Почему бы вам не попытаться самим ответить на них? - сказал Гринстоун. - Ну, скажем, в виде условного квалификационного экзамена при приёме на работу. Вы, я надеюсь, понимаете израильскую действительность лучше меня. Вы знаете её изнутри.

     Молодые люди переглянулись. Они дружили с первого курса и, как и в любом успешном человеческом содружестве, у них сложилось определенное распределение ролей. Батшева лучше Ури оперировала фактическим материалом. Сказывались её прекрасная память и несомненная способность раскладывать по полочкам бесформенную массу накопленных данных. Но когда наступал черед обобщений и выводов, она замолкала и доверчиво смотрела на Ури.

- Об израильском экономическом кризисе можно говорить с полной определенностью, - начала Батшева. - Безработица перевалила за 10%. Рост ВНП близок к нулю. Рост иностранных инвестиций тоже. Более того, наблюдается даже бегство капитала из страны. Резкое падение экспорта. Наш экономический кризис, прежде всего, вызван высочайшими в мире налогами. Кто захочет инвестировать в страну с такими налогами? Высокие налоги разорительны и для малого бизнеса. У нас непропорционально высок процент неработающих трудоспособных граждан, включая еврейский ультрарелигиозный и арабский секторы. Непомерно раздутый государственный аппарат тоже ничего не производит. И, кроме того, имеется немало убыточных государственных предприятий во главе с некомпетентными политическими назначенцами.

- Ничего себе! - удивился Гринстоун. - Чтобы реформировать такую экономику, нужно менять всю структуру общества. Можно себе представить, какое это вызовет сопротивление элиты. Ведь элита это тот слой общества, которому именно существующее положение позволяет занимать ведущие позиции.

- Вы, видимо, правы, - сказал Ури. - Мы были свидетелями первой попытки реформ Беньямина Нетаньягу в ходе его недолгой каденции премьер-министра. Он столкнулся с таким ожесточенным сопротивлением, что вынужден был досрочно уйти в отставку.

     В это время в кафе вошел интеллигентного вида человек и, поймав приветственный взгляд Гринстоуна, подошел к его столику и поздоровался.

- Привет, Натан! - обрадовался Гринстоун. -  Познакомься с моими новыми друзьями. Батшева и Ури, будущие политологи. Натан Рапопорт, сабра, журналист из "Маарив", кстати, прекрасно владеет русским. Мы с ним знакомы по совместной работе в Югославии.

- Вот так имена! - воскликнул Рапопорт. - Библейский царь Давид погубил Урию, чтобы овладеть его женой красавицей Батшевой, которая затем родила Соломона, построившего Первый Храм.

- Но ведь то была Вирсавия?! - не понял Гринстоун.

- Это всего лишь русская трансформация ивритского имени Батшева. А с молодым человеком мы, кажется, знакомы, - сказал Рапопорт, здороваясь с Ури. - Вы служили под Рафиахом? Я был там в милуиме. Но помню, вы были ранены?

- Пустяки. Я вернулся в часть уже через две недели.

- Значит, вы тоже опытный специалист по оранжевым революциям? - спросила Батшева, подавая Рапопорту руку.

- Что? - не понял Рапопорт.

- Не удивляйся, Натан, - вмешался Гринстоун. - Наши молодые коллеги увлечены этой идеей. Мы перед твоим приходом как раз анализировали Израиль с этой точки зрения.

- Ничего себе! И к чему же вы пришли?

- Молодые люди убеждают меня, что благоприятные предпосылки налицо. И теперь мне хотелось бы спросить, а есть ли в этом обществе реформаторский потенциал?

- Узнаю Дэвида Гринстоуна, - улыбнулся Рапопорт. - Все думают, он знает ответы, а он, как всегда, только задаёт вопросы.

- Может быть, вовремя и правильно поставленные вопросы стоят больше, чем ответы, - заметил Ури.

- Тогда я молчу, - капитулировал Рапопорт. - Молчу и внимательно слушаю.

- Так как насчёт реформаторского потенциала? - продолжал Гринстоун, глядя на молодых людей.

Батшева сразу же обернулась к Ури, а он не торопился с ответом. Вопрос прямо касался судьбы израильской оранжевой революции.

- О необходимость изменений говорят в Израиле очень многие, в особенности в академических кругах, - сказал Ури после некоторой паузы. - Даже представители партии Авода. Некоторое время реформаторские надежды связывали с правой партией Ликуд. Но потом стало ясно, что недовольство ликудовской верхушки вызвано не столько правящей элитой, сколько тем, что их в эту самую элиту слишком долго не пускают. Именно они привели к падению реформаторского правительства Нетаньягу. Теперь всё чаще пишут, что между Аводой и Ликудом, в принципе, нет никакой разницы.

- Действительно, - подтвердил Гринстоун, кивая на ворох газет, лежащих на его столике, - такие сентенции в печати я встречал неоднократно. Но это значит, что нужен кто-то со стороны, способный посмотреть на израильскую действительность непредвзятым, свежим взглядом.

- Вы кого-то имеете в виду конкретно? - поинтересовалась Батшева.

- Нет. Я пока не знаю. Может быть, кто-то из недавних репатриантов? - предположил Гринстоун. - Но хотелось бы продолжить анализ израильского общества. Ведь, кроме экономических, существуют и другие важные аспекты, в частности, национальный.

- Сионизм? - спросил Ури. 

- В том числе, - согласился Гринстоун. - Большинство евреев всё ещё живёт в галуте и для них  Израиль это государство всех евреев. Я обратил внимание, - он снова кивнул на газеты, -  в Израиле дилемма разделения израильтян и евреев периодически приобретает характер общественной дискуссии. Признаюсь, от самой постановки такого вопроса мне становится не по себе.

- Я думаю, авторство этой дилеммы принадлежит как раз элите, - заговорил Рапопорт. - Во всяком случае, первым её обозначил Шимон Перес. После своего поражения на выборах он сказал, что евреи победили израильтян.

- Вы ещё, возможно, не всё знаете, - вступил в разговор Ури, и Батшева снова заметила в его глазах едва уловимое и столь не характерное для него возбуждение. - Наша семья приехала в Израиль в 1992 году. Тогда цены на жильё подскочили в три раза, корзина абсорбции была сокращена вдвое, а правительство объявило политику "свободной абсорбции". То есть, каждый должен был устраиваться, как может. Отец с трудом нашел работу в цветочных теплицах под Натаньей, где хозяин-сабра платил ему 4 шекеля в час. Арабские рабочие из Тулькарма получали 5 шекелей. Эту разницу хозяин объяснил отцу очень просто: арабы де на меньшую плату не согласятся.

- Но ведь это законы рынка, - попытался возразить ему Рапопорт. - Рынок жесток, но и преимущества имеются.

- Допустим, - согласился Ури, - но я помню, отца особенно возмущал запрет репатриантам ввозить электротовары. Вместо этого им выплачивали некую сумму на их приобретение в Израиле. Но ведь олим могли иметь электротовары и без этих денег. Просто таким образом деньги, выделенные на алию, только для вида предварительно "пропускали" через олим. Подобных способов было множество. И это уже не рынок. Такое поведение нуждалось в обосновании. Вот здесь-то идея разделения евреев и израильтян пришлась как нельзя кстати.

- Другими словами, - резюмировал Гринстоун, - тот факт, что второй миллион советских евреев не поехал в Израиль, а рассеялся по америкам и германиям, целиком на совести правящей элиты?

- Несомненно, - подтвердил Ури. - И эти действия нельзя расценить иначе, как антинациональные. Вы представляете, насколько мощнее была бы сейчас страна, если бы она не потеряла этот миллион олим? И сколько теперь понадобится сил и времени, чтобы наверстать упущенное?

- А то, что наша элита предпринимает всё возможное и невозможное, чтобы не допустить иностранный еврейский капитал в страну из страха ослабить собственные экономические позиции, - поддержал их Рапопорт. - В то время как другие государства буквально расцветают на иностранных инвестициях. Это ведь тоже антинациональные действия.

- О, - оживилась Батшева, - мы с этим знакомы по отношению израильского истеблишмента к еврейским миллионерам из новой России. Любая их попытка принять участие в израильской экономической жизни немедленно торпедируется.

     Академическая дискуссия за маленьким столиком уютного кафе неожиданно была прервана грубым проявлением напряженно пульсирующей реальной израильской жизни. Она возникла в дверном проёме кафе в виде сутулой фигуры обшарпанного небритого человека, которого многоопытные россияне мгновенно идентифицируют словом бомж. Фигура некоторое время стояла у дверей, внимательно вслушиваясь в русскую речь наших знакомых, а затем решительно двинулась к их столику.

- Я бывший полковник Советской Армии, - сказал бомж, обдав участников дискуссии густым винным перегаром. - Прошу земляков помочь.

Наступившую затем паузу, вызванную некоторой растерянностью участников дискуссии, первой прервала Батшева. Глядя в сторону, бесстрастным тихим голосом она продекламировала Высоцкого, несколько изменяя его слова:

- И винным разя перегаром, сказали волхвы ни с того ни с сего, что примет он смерть от коня своего.

- Уходите сейчас же, пока я не вызвал полицию, - потребовал спешно подошедший официант. - Извините, господа. Как только снизилось число терактов, хозяин сократил дневного охранника. И вот результат.

- Разрешите нам поговорить с ним. Всего пять минут и он уйдёт,- попросил Гринстоун.

- Как вам будет угодно, господа.

- Вы уверены, что вы не внук лейтенанта Шмидта и не член Государственной Думы? - спросил Гринстоун, не без интереса разглядывая бомжа.

- Но я, действительно, бывший полковник.

- Творческий подход к делу заслуживает вознаграждения. Вас устроит 50 шекелей? - Гринстоун протянул ему денежную купюру.

- Спасибо. Дай вам бог здоровья.- Бомж схватил купюру и под напряженным взглядом официанта поторопился к выходу.

- Это тоже вклад русскоязычной алии в государство Израиль?- спросил Гринстоун.

- К сожалению, да, - признал Ури. - Особенно, в последние годы.

- Да. Печально. Но продолжим работу. Так приблизились ли мы к ответу на наши ключевые вопросы?

- Для меня ответ однозначен, - сказала Батшева. - Да. Страна переживает тяжелый затяжной кризис и правящая элита не способна его разрешить. Она в тупике.

- А Вы? - обратился Гринстоун к Ури.

- Я мог бы повторить то же самое, - сказал Ури. - Но из этого следует, что Израиль нуждается в оранжевой революции и наша помощь вам может понадобиться именно в её реализации.

- И вы готовы?

Батшева смотрела на Ури. Отвечать должен был он. И он ответил.

- Мы, в силу наших скромных возможностей, готовы помогать вам. Более того, сочтём за честь работать под вашим началом.

- Спасибо! - поблагодарил Гринстоун. - Но буду откровенен. За мной никто не стоит. Ни иностранной политической поддержки, ни могущественных фондов. Мой приезд в Израиль в преддверии выборов исключительно дело личной инициативы, продиктованное чувствами к нашему еврейскому государству. Поэтому рассчитывать на какой-то гарантированный успех явно не приходится. Можно говорить в лучшем случае о попытке. Но, в любом случае, никаких нарушений законов страны. Ничего общего с криминальными заговорщиками у нас нет. Кроме того, сам сложившийся стереотип оранжевой революции для Израиля не очень подходит. Всё-таки это не тоталитарное государство.

- Но в переменах он нуждается не меньше, и осуществить их, я думаю, никак не легче, - возразил Ури. 

- С этим я, пожалуй, готов согласиться, - признал Гринстоун.

- Вы сказали, что за вами нет фондов? - попыталась уточнить Батшева. - В моём представлении, без денег в политике невозможно сделать ни шагу.

- Ваше представление правильное, - согласился Гринстоун. - Минимальной финансовой поддержкой я, конечно, заручился. Для целей социальных исследований. Но это, действительно, крохотные деньги. Организовать несколько статей в печати, снять зал для пресс-конференции, не более.

Наступила продолжительная пауза, в течение которой Гринстоун терпеливо и спокойно смотрел на своих собеседников.

- Так что? Начнём работать? 

- Начнём.

Они договорились о следующей встрече, попрощались и вышли на улицу. Капризная израильская весна встретила их порывами холодного мокрого ветра. Батшева раскрыла зонтик и прижалась к Ури, чтобы укрыть его от дождя.

     После ухода молодых людей Гринстоун и Рапопорт некоторое время продолжали молча сидеть за столиком, потягивая душистый кофе.

- Ну, что скажешь? - наконец немногословно нарушил молчание Гринстоун.

- Если библейская Батшева была такой же, - улыбнулся Рапопорт, - царя Давида можно понять. У тебя это ассоциаций не вызывает?

- Нет, - сухо сказал Дэвид. - Не нахожу ничего общего между эпохой царя Давида и нашей. Царь совершил подлость, и её прописали в Танахе, чтобы никто больше не повторял.

- Я ведь всего лишь пошутил, - смутился Рапопорт.

- А что касается внешности Батшевы, - продолжил Гринстоун, - я хотел бы видеть её в нашем будущем секретариате. Прекрасная визитная карточка Оранжевого движения.

 

 

            

 

                                                                                ОРАНЖЕВЫЙ КОД

 

 

       Когда Ури и Батшева на следующий день пришли в кафе, Гринстоун и Рапопорт были уже там. Более того, Гринстоун уже заказал для них кофе и бурекасы, так чтобы они могли сразу же приступить к работе.

- Мы тут перед вашим приходом занимались оранжевым кодом, - сказал Гринстоун.

- Что!? - недоуменно подняла брови Батшева.

- Я сейчас объясню, - поспешил Гринстоун. - Оранжевый код это код оранжевой революции, зовущий народ на борьбу. Он должен учитывать историю и мифологию народа, мобилизовать его и воздействовать на подсознание.

- В вашей книге этого нет, - заметил Ури.

- Конечно, нет. Я пришел к нему в ходе последующей практики. Я очень мало публиковался. Был увлечен работой, да и раскрывать ноу-хау ещё не время.

- И всё-таки не очень понятно. Нельзя ли объяснить на примере? - попросила Батшева.

- Хорошо, - согласился Гринстоун. - Например, для Украины оранжевым кодом стало слово "Пора". Я не раз слышал, как украинцы сравнивают свою страну с Францией. Мы де по населению и территории не уступаем Франции. За этим стоит их сокровенное желание видеть роль Украины в мире не ниже французской. Не пора ли Украине занять причитающееся ей место? Пора. Крупная европейская нация, каким-то образом всё время оттесняемая на обочину истории. Да когда же это наконец кончится? Пора. Украина страна с обширными плодородными землями, значительной индустриальной базой, трудолюбивым народом и очень низким уровнем жизни. Не пора ли решительно покончить с этим несоответствием? Пора.

- Теперь понятно, - сказала Батшева. - Я не сомневаюсь, я просто чувствую, оранжевый код существует и у нашего народа. Только найти его не просто. Кстати, не этим ли вы занимались, работая с газетами? Можно взглянуть на ваши пометки?

- Пожалуйста, - улыбнулся Гринстоун.

Столик был завален израильскими газетами на иврите "Едиот Ахронот", "Маарив", "Гаарец", и на русском "Вести" и "Новости Недели". Многие заголовки статей были подчеркнуты фломастером Гринстоуна. Батшева начала читать заголовки вслух.

- Куда делись деньги, На инвалидов средств не хватает, Опять миллионы неработающим ешиботникам, Непонятное распределение пособий, Бесконтрольные траты, Как в нашей стране считают деньги, ...

- О чём думает израильтянин, читая эти заголовки и статьи под ними? - спросил Гринстоун, ни к кому не обращаясь.

- Я недавно разговаривал с одним таксистом, - стал рассказывать Рапопорт. - Как раз в это время в Кнессете велись жаркие дебаты вокруг бюджета. Знаете, что он мне сказал? "В нашем правительстве нет людей, умеющих считать деньги".

Молодые люди задумались.

- В еврейском обиходе выражение "он не умеет считать деньги" традиционно трактуется весьма широко, - сказала Батшева. - Это может означать, что он мот, или неудачник в бизнесе, или не способен понять свою выгоду, или просто дурак.

- Постойте! - необычайно оживился Гринстоун.- А как бы Вы отнеслись к такому предвыборному слогану: "Нам нужен премьер, умеющий считать деньги!"

- Кажется, - медленно протянул Ури, как бы рассуждая, - для большинства израильтян такой лозунг не лишен смысла. В понимании бизнесменов, премьер, умеющий считать деньги, не станет губить бизнес разорительными налогами. В этих словах есть и антикоррупционная составляющая. Умеющий считать деньги не позволит их разворовывать. А для массы социально слабых избирателей это премьер, способный установить справедливый размер социальных пособий.

- По-моему, - внёс свою лепту в обсуждение Рапопорт, - "Умение считать деньги"  это израильский код социальной справедливости. Но ведь и украинский оранжевый код имеет смысл кода справедливости, правда справедливости исторической.

 - И в то же время, слоган прост и легко доступен для понимания, - поддержала Батшева. - Есть в нём что-то глубинно народное еврейское, от полунищих местечковых мелких торговцев.

- Господа, вы делаете мне комплименты! - воскликнул Гринстоун. - Если хотя бы половина Ваших оценок реальна, мы на пороге открытия израильского оранжевого кода. А для меня это всегда один из наиболее сложных этапов работы. Он определяет и дальнейшую лексику и, если хотите, даже стратегию. Кстати, такие удачи следует отмечать.

- А я знаю, что вы имеете в виду, - игриво улыбнулась Батшева. И она продекламировала:

                     По обычаю петербуржскому

                     Покоряемся духу русскому,      

                     Мы не можем жить без шампанского

                     И без табора без цыганского.

- Я вижу, мы ни от чего не отказываемся, - лицо Гринстоуна стало серьёзным и даже грустным.

- Моя мама, в числе самых необходимых вещей, привезла в Израиль подборку русских поэтов Серебряного века, - объяснила Батшева. - Я на них выросла.

- Понятно. Ну, я думаю, с цыганским табором в Израиле напряженка. А что касается шампанского ..., - он не договорил и сделал знак проходящему мимо официанту.

 

 

 

                                                                       КТО ЦАРЬ ИЗРАИЛЯ

 

 

 

     На одной из последующих встреч Гринстоун объяснил своим молодым помощникам очередную задачу. Необходимо найти в израильском обществе будущего лидера оранжевой революции, на которого можно было бы сделать ставку.

     В предыдущих оранжевых революциях поиском такой фигуры занимался целый штаб профессиональных политологов-аналитиков. Подходящий кандидат выбирался из оппозиционных общественных деятелей. В течение нескольких последующих лет его заботливо выращивали и щедро финансировали. В Израиле, с самого начала, Дэвид Гринстоун был вынужден отказаться от привычной практики. Но некоторые её положения казались непреложными. Искомый кандидат, не связанный с правящей элитой, должен был быть человеком известным.

     В поисках нужной фигуры Гринстоун продолжал зондировать израильский социум, погружаясь в бесконечные ряды газетных подшивок и потоки теле-радио информации, посещая партийные съезды и демонстрации. Иногда он как-будто наталкивался на перспективного кандидата из радикальных журналистов или маргинальных политиков, изучал подробно его данные, обсуждал их со своими помощниками. Однако каждый раз это заканчивалось разочарованием. При должном финансировании и великодержавной политической поддержке выбранный кандидат наверняка бы подошел. В израильских же условиях требовался некто исключительный. Но в ответ на просьбу Батшевы четко сформулировать требования к кандидату он так и не смог этого сделать. Очевидно, как и  у многих одаренных людей в минуты напряженного творческого поиска, логику ему заменяло чувство. И оно безапелляционно отвергало выбранных кандидатов. Он как-то даже сказал, что если найти подходящую кандидатуру не удастся, придётся отказаться от замысла.

     Между тем, приближался Пурим и Дэвид Гринстоун всё чаще обращал свой взгляд на праздничную пуримскую тематику в газетных подшивках прошлых лет. Это пробуждало в нём чувства галутного еврея, попавшего на Землю Обетованную и жаждущего приобщиться к традициям своего народа. Однажды они вчетвером говорили о приближающемся празднике, и Рапопорт рассказал о своём знакомом раввине общины индийских евреев в Израиле. Раввин считал, что Пурим, как победа и избавление от страданий, периодически возвращается в жизнь нашего народа на протяжении его истории. Он называл это реинкарнацией Пурима и пытался установить её закономерности.

- Весьма любопытно, - заметил по этому поводу Гринстоун. - Мне кажется, что между Пуримом и оранжевой революцией есть какая-то связь. По меньшей мере, цели у них одинаковые: победа и избавление от страданий.

- Да, - откликнулся Рапопорт, - именно теперь, в период изнурительной борьбы с кровавым исламским террором, подобная реинкарнация Пурима была бы для нас бесценным подарком судьбы.

- О Пуриме есть много материалов в печати, - сказал Гринстоун. - Но я не всё понимаю. Вот, например, статья "Люба- героиня пуримского карнавала". Что за персонаж?

- Люба русскоязычная кассирша из магазина, - объяснила Батшева. - Возможно, Вы и сами заметили, в любом израильском супермаркете можно увидеть кассиршу из олим. Эта профессия среди репатрианток из СНГ стала массовой потому, что при достаточном образовании они вынуждены соглашаться на очень низкую зарплату. Один журналист из "Едиот Ахронот" превратил этот факт в заметное общественное явление. Героиней его статьи как раз и стала кассирша Люба.

- Это я понял, - сказал Гринстоун. - Но что, собственно, вызвало такой общественный резонанс?

- Я попытаюсь объяснить, - вызвался Ури, - хотя и мне не всё здесь понятно. - Упомянутый журналист хотел, очевидно, выдержать свою статью в юмористическом тоне, подшучивая над акцентом репатрианток, их манерой красить губы и тщательно одеваться в нечто более нарядное, чем характерные для сабров джинсы и футболка. Его трудно заподозрить в чувстве этнического превосходства. Политкорректность одна из священных коров израильской интеллигенции. Но получилось как раз нечто подобное. Его юмор заметно отдаёт патернализмом и плохо скрытым недоумением. Зачем мол, копошась на нижних ступенях социальной лестницы, олимы так заботятся о белизне своих воротничков.

- Ваше болезненное отношение к олимовским проблемам можно понять, - сказал примирительно Рапопорт, - но оно делает ваши оценки слишком субъективными.

- Это не исключено, - дипломатически согласился Ури, - но реакция израильского общества на статью подтверждает мои оценки. - Израильские СМИ с необъяснимым воодушевлением подхватили тему. Кассирша Люба вдруг стала героиней прессы и телевидения. Над ней откровенно, хотя и добродушно, потешались. Дальше больше. Уже на ближайшем празднике Пурим кукла Люба с желтыми волосами и яркими губами стала одним из самых популярных карнавальных персонажей. У этого феномена нет рационального объяснения. Разве что, если попытаться с точки зрения психологии...

- Попытайтесь!

- Можно предположить, - продолжил Ури, - безысходная картина олимовских докторов и музыкантов, метущих израильские улицы, достаточно долго мозолила обществу глаза и ущемляла его совесть. Феномен Любы позволил разрядить напряженность. Давайте посмеёмся, братья, и тем самым легализуем статус кво. Ничего не поделаешь, такова жизнь. Но только я что-то не припомню, чтобы юмор когда-либо служил оправданием несправедливости. Это уж точно наше национальное изобретение.

- Хм, вы способны к нестандартному мышлению, - заметил Рапопорт так, что Ури не понял, похвала это или порицание. - Вообще, весь этот престранный феномен Любы напоминал бы низкопробный рассказ графомана, не будь он столь явственной реальностью.

- Ну, а что сама Люба? - поинтересовался Гринстоун.

- Я несколько раз видел её по телевидению, - сказал Ури. - Интеллигентная женщина лет сорока. Она держалась с неизменным достоинством.  

Тут Гринстоун закрыл лицо ладонями и, опустив голову, некоторое время молча сидел в этой необычной позе. Рапопорт, Батшева и Ури смотрели на него с недоумением. Потом, как бы очнувшись, он сказал:

- А ведь эта самая ваша Люба подходит нам по всем статьям. Известна в обществе, не связана с правящей элитой, достойно держится перед телекамерами. А что касается оранжевого кода, то здесь прямое попадание в яблочко. Кто лучше профессионального кассира умеет считать деньги? А какое у неё образование?

- Об этом нигде ни слова, - сказал Ури. 

- Вы серьёзно? - подняла брови Батшева, глядя на Гринстоуна. - Или это новая разновидность юмора, которую Ури ещё не успел классифицировать?

- Серьёзнее не бывает, - ответил Гринстоун. - Я должен с нею познакомиться.

     Спустя несколько дней в "Маарив", газете израильской интеллигенции, была опубликована статья Натана Рапопорта "Кто царь Израиля?". Он писал: "Весь израильский политический горизонт отныне выкрашен в грязно-розовый цвет, знаменующий неоправданные уступки палестинцам и беспринципный подкуп новых членов правительственной коалиции. Ариэль Шарон, ещё недавно служивший центром притяжения всех национально настроенных израильтян, готовых сражаться за свою страну, всецело перешел в лагерь розовых, заслужив поддержку даже левых радикалов типа Бейлина. Последним очень недоставало шароновского опыта выселения евреев из Ямита, чтобы использовать его в Газе. Тем самым Шарон сам максимально приблизил тот момент, когда улицы израильских городов покроются транспарантами: "Генерал Ямит, на пенсию!" А пока в национальном лагере растерянность и уныние. Что же нас ждёт? На каком витке трагической еврейской истории мы окажемся завтра? Не унывайте, друзья! Нас ждёт Пурим. Карнавал весёлых народных персонажей. Умный Мордыхай, озабоченный судьбой своего народа, преданная Эстер, и, конечно же, любимица детворы Люба. Они никогда не предадут нас. Пусть, мы уже не сможем писать на танках "Шарон царь Израиля!", как это делали в 1973 году. Но мы не останемся без царя. У нас есть неунывающая Люба. Люба - царица Израиля! Как минимум, на время Пурима. А там посмотрим".

     Прочитав статью, Ури передал её Батшеве:

- Похоже, Гринстоун начал палить из орудий крупного калибра. Учись, Батшева! Мы будущие политтехнологи.      

     Втягиваясь в ауру предстоящего весёлого праздника, Девятый русскоязычный канал израильского телевидения показал в вечерней программе героиню прошлогоднего Пурима Любу. Она улыбалась и поздравляла соотечественников с приближающейся праздничной датой. Она выражала надежду на мир и процветание, которые обязательно придут на землю Израиля, если мы будем тверды перед лицом арабского террора. Она совсем не была похожа на комического персонажа древнееврейских сказаний. Это было нечто совсем другое. И каждый, кто её видел, это почувствовал. Её выражение лица, одежда и манера держать себя были безукоризненны. В связи с этим, режиссёр телевизионной программы заметил, что у Любы "природная постановка лица".

     Затем тележурналист второго канала показал короткий репортаж с фабрики игрушек. Той самой фабрики, которая в прошлом году первой ввела в пуримское празднество новый персонаж и заработала на этом миллионы. Владелец фабрики Жак Форсенти показывал своё производство и говорил, что преуспеть в бизнесе игрушек можно только постоянно держа руку на пульсе общественной и политической жизни страны. Игрушки де не только отражение жизни, но и эффективное средство её формирования. Возьмите, например, американскую куклу Барби. К сожалению, социологи и искусствоведы пока недооценивают социальную роль игрушек. Что касается куклы Любы, это была его несомненная удача, и в бизнесе, и в общественной деятельности.

- В общественной деятельности? Что вы имеете в виду? - спросил озадаченный журналист.

- Видите ли, - пояснил бизнесмен, - многочисленные олим из России, с их одеждой, книгами, театрами и человеческими отношениями внесли активную струю европейской культуры в наше общество, подверженное сильнейшему влиянию ориентализма. Это раздражало ориенталистов, провоцировало межобщинные трения. А я примирил их. Кукла Люба с яркими губами и миди-юбкой, несомненный плод европейского вкуса, не только никому не угрожает, она мило улыбается, над ней можно даже пошутить. Какое уж тут раздражение. И все при этом сознают, что это не просто кукла, что за ней стоит реальный человек и реальная община.

- Теперь я понимаю, - сказал журналист, - что ваш успех не случаен. Но откуда столь тонкое понимание культурно-этнических нюансов?

- А вам ни о чём не говорит моё имя Жак Форсенти? - ответил бизнесмен. - Я выходец из Марокко, но жил и учился во Франции. Мне знакомы и близки культуры и Запада и Востока...

- О, тогда понятно. А каковы ваши планы на ближайший Пурим? Опять кукла Люба?

- Обязательно, - отвечал бизнесмен, - но другая, видоизмененная Люба.

- Что это значит?

- В связи с переходом Шарона на позиции левых в части общества царит разочарование и растерянность, - объяснил Жак. - Люди хотят забыться хотя бы на праздники. Вы заметили, что некоторые газеты, говоря о предстоящем Пуриме, называют Любу царицей Израиля. Это симптом и я обязан отреагировать. Новая Люба будет узнаваема, но в строгом английском костюме и с короной на голове.

- Теперь Дэвид Гринстоун может не жаловаться на отсутствие финансирования, - заметил Ури, который вместе с Батшевой смотрел этот репортаж. - Миллионер Жак Форсенти сделает всё для рекламы Любы. Дэвиду остаётся только слегка направить эту кампанию в нужное русло.

     И действительно. Вскоре израильские средства массовой информации буквально пестрели репортажами, очерками и аналитическими статьями о Любе. В основном, это были доброжелательные материалы и только "Едиот Ахронот", рупор левых партий, отозвалась раздраженной статьей. "В периоды затяжных экономических и политических кризисов, - писал журналист Нахум Барнеа, - когда безысходность кажется бесконечной, обществом овладевает апатия. Людям становится безразлично, кто придёт к власти и что он будет делать, потому, что они уже не верят в благоприятную перспективу. Именно в такие периоды к власти приходят диктаторы. Не к подобному ли исходу ведёт безответственная кампания, развязанная в нашей прессе против заслуженных лидеров общества. Вольно или невольно, таким образом расчищается дорога к власти тёмным личностям, способным привести страну к окончательному краху. Какой цели, скажите пожалуйста, служит, направляемая чьей-то опытной рукой странная кампания "любомании" с возмутительным присвоением малоизвестной и малообразованной женщине звания "Царицы Израиля", которым наш народ неофициально коронует своих самых любимых вождей и героев".

     Наступило 25 марта 2005 года, день Пурима. Яркое ближневосточное солнце щедро заливало улицы израильских городов. Из раскрытых окон на улицу выплёскивалась весёлая музыка. Дети в маскарадных костюмах, сопровождаемые взрослыми, торжественно продвигались к местам сбора. И глядя на них, светлели даже самые суровые мужские лица, свидетели многих страшных событий недавнего двадцатого века. Среди них можно было видеть и старика, который вел по тель-авивской улице Дизенгоф внука лет семи, одетого в костюм Мордыхая. В свободной руке малыш держал несколько разноцветных воздушных шариков. Когда они поравнялись с девочкой, та капризно наморщила лоб и сказала маме, указывая на мальчика: "Хочу шарики!" Девочка была в пышном белом платье с блёстками и белом парике с короной на голове. "Одед, - сказал дедушка, - давай дадим девочке один шарик". Мальчик послушно отделил шарик от связки и протянул девочке. "Ты царица Эстер?" - спросил дедушка. Девочка взяла шарик и серьёзно сказала: "Ло. Ани малка Люба. (Нет. Я царица Люба.)"

     Вечером того же дня утомлённые праздником израильтяне сидели у телевизоров. Диктор Второго телевизионного канала сообщал, что праздник прошел, в общем, успешно. Принятые усиленные меры безопасности позволили избежать терактов, хотя попытки такие предпринимались. Группа террористов снова обстреляла КПП Карни, двое из них уничтожены, одному удалось скрыться. Потерь с нашей стороны нет. В Самарии задержали террориста-смертника, пытавшегося проникнуть в пределы Зелёной черты. Ведётся расследование. В конце, как бы между прочим, диктор сообщил, что известная героиня пуримского карнавала кассирша Люба заявила журналистам, прибывшим к ней для праздничного интервью, что она намерена создать новую партию. В связи с этим, 28 марта в 16 часов в тель-авивской гостинице "Дан Панорама" состоится пресс-конференция.

 

                   

 

                                                                         ПО КРОВИ ИЗ ЖИЛ

 

     В назначенное время пресс-секретарь новой партии Натан Рапопорт, в недавнем прошлом журналист "Маарив", и Дэвид Гринстоун стояли у входа в конференц-зал тель-авивской гостиницы "Дан Панорама". Первыми появились журналисты Нахум Барнеа и Шелли Яхимович. Рапопорт радушно их  приветствовал, проводил в зал и вернулся к Гринстоуну.

- Появились первые журналисты? Значит, бойкот нам не угрожает? - облегченно вздохнул Гринстоун.

- Эти двое - одни из самых известных в стране. Так что придут и другие. Придут на очередное пуримское действо. Люба в карнавальном костюме кандидата в премьер-министры! Разве такое пропустишь.

- Прекрасный материал для юмористического репортажа? - предположил Гринстоун.

- Юмористического в лучшем случае. Между прочим, среди приглашенных будет тот самый индийский раввин, о котором я тебе говорил. Специалист по реинкарнации человеческих душ и исторических событий. Я попросил его определить, кем была Люба в своих прошлых жизнях. Я дал ему все её данные, но не объяснил, о ком речь.

- Боюсь, нам сейчас не до колдунов и чревовещателей.

 Никакой он не колдун, - возмутился Рапопорт. - Я знаком с ним уже лет пять. Разносторонне образованный человек. Я просил его подойти пораньше. Да вот, кстати, и он сам.

- Господин Рапопорт, здравствуйте! - сказал входящий раввин.

- Здравствуйте, Раджив. Как дела? Проходите. Я здесь при исполнении, буду всё время занят, так что я сразу же познакомлю Вас со своим другом Дэвидом Гринстоуном. Именно его интересуют результаты Ваших реинкарнационных исследований. Знакомьтесь! Дэвид Гринстоун! Раджив Коэн!

 Рад познакомиться, - сказал раввин, пожимая руку Гринстоуна. - Натан рассказывал мне о Вас.

- Я тоже рад. Давайте отойдём в сторонку, чтобы не мешать Натану. Натан сказал, что вы специалист по реинкарнации. Я впервые встречаюсь с такой профессией.

- Я из семьи потомственных бомбейских раввинов, - объяснил Раджив Коен. - Но раввином должен был стать мой старший брат, а я изучал компьютеры в бомбейском университете и очень интересовался индуистской сансарой - учением о перевоплощении душ. Когда же брат погиб в автомобильной катастрофе, раввином пришлось стать мне. Но к тому времени я уже был серьёзно увлечён компьютерным программированием реинкарнации.

- Вы определяете, кем был человек в своих предыдущих жизнях? Как вы это делаете и для чего? - поинтересовался Гринстоун.

- Я накладываю цифровые данные личности на гематрию Танаха и после компьютерной обработки получаю параметрический ряд характеристик реинкарнации этой личности. По моему, знание своего прошлого помогает человеку понять его предназначение в этом мире.

- Для меня это слишком сложно, - признался Гринстоун, - но допустим. А можно ли как-нибудь проверить достоверность ваших результатов?

- Можно. Человек подсознательно испытывает огромный интерес к своему предыдущему воплощению и его историческому фону. Например, я определяю, что некий мальчик является реинкарнацией знаменитого капитана Кука. Потом выясняю, что мальчик чрезвычайно интересуется Куком и знает о нём никому неизвестные подробности. В архивах Британского Адмиралтейства нахожу подтверждение этих подробностей. Это и есть одно из доказательств достоверности моего определения.

- Логично, - признал Гринстоун. -  У нас, к сожалению, очень мало времени. Поэтому я позволю себе прямо поинтересоваться результатами исследования, которое вы сделали по просьбе господина Рапопорта.

- Результаты таковы,- сказал Раджив Коен смущённо, - что я даже не решаюсь их сообщить. Я несколько раз повторял исследование, используя различные программные версии. Но получал одни и те же данные. Вот если бы я мог их проверить.

- И всё-таки. Каков же результат?

- Вы что-нибудь слышали о такой исторической личности, как Жанна Д'Арк? - осторожно спросил раввин.

- Конечно. Что?! Вы хотите сказать, что...?!!

- Да, - подтвердил Раджив Коен. - Таков результат. Конечно, не исключена вероятность ошибки. Тем более что в данном случае я каждый раз получаю сдвоенную карту реинкарнации.

- Что это значит?

- Это когда на карту личности накладывается ещё и карта какого-то исторического события. Подобное совмещение встречается крайне редко.

- В данном случае историческое событие это Пурим? - спросил Гринстоун.

- А как вы догадались?!

- Я просто выдал желаемое за догадку, - признался Гринстоун. - Но как Вы объясняете смысл сдвоенной карты?

- Моё объяснение носит характер гипотезы. С научной точки зрения оно бездоказательно, как и любая вера.

- И всё-таки?

- Пурим это ведь победа, - убежденно произнёс Раджив Коен. - И эта личность приходит в мир к страждущему народу, чтобы возглавить его и одержать победу. Так было во Франции во времена Жанны Д'Арк и в древней Персии во времена царицы Эстер.

- Так будет теперь и у нас?

- Получается, что так, - согласился раввин.

- Вот это да!!! - Гринстоун не скрывал своего изумления. - Впрочем, вы, может быть, уже сегодня сможете проверить свои результаты. Я приглашаю вас остаться. Нужно будет только внимательно слушать. Поспешим занять места в зале. Сейчас Рапопорт объявит начало пресс-конференции. 

     И действительно. Конференц-зал был уже полон. Рапопорт поднялся на возвышение, и объявил о начале пресс-конференции:

- Я, Натан Рапопорт, пресс-секретарь новой партии, объявляю пресс-конференцию открытой. Новая партия называется партия Строителей. Этим названием мы хотели подчеркнуть деловой, рабочий характер нового политического образования. Мы не стали использовать классово, этнически или религиозно ориентированные названия, потому что мы партия всего еврейского народа, дружественная к национальным меньшинствам и к религии, как основе нашей культуры. Мы намерены реформировать и совершенствовать государственные институты на основе опыта, накопленного человеческой наукой и культурой, другими успешно развивающимися странами. Председателем партии избрана госпожа Люба Лурье, еврейка, 43 лет, человек в нашей стране известный. (На последние слова Рапопорта журналистское собрание ответило лёгким шумом и ухмылками). У вас имеется возможность задавать вопросы лично госпоже Лурье. Пожалуйста, господа!

      На несколько секунд в зале установилась напряженная тишина. Люба вышла из-за стола, где она сидела рядом с Ури и Батшевой, и встала на трибуну. Лишь краем глаза она на мгновение поймала ободряющий взгляд Дэвида Гринстоуна, незаметно устроившегося во втором ряду слева. Затем целый лес рук взметнулся над головами журналистов и Натан Рапопорт предоставил слово корреспонденту "Едиот Ахронот" Нахуму Барнеа.

- Вы, действительно, верите, - спросил Барнеа, - что кухарка может управлять государством? Так ведь вас учили в советской школе?

- Тезис о кухарке принадлежит Ленину, который строил в России социализм, - спокойно начала Люба. -  Но в течение десятилетий правления левых партий в Израиле тоже строили социализм. И неудивительно, что Вы, известный журналист левых убеждений, так хорошо знаете Ленина. Однако, после краха социализма в истеблишменте России кухарок, практически, не осталось. Этого, к сожалению, не скажешь об Израиле, где люди без образования продолжают занимать многие высокие общественные и правительственные должности. Поэтому я со значительно большим основанием отвечу вам по-еврейски, вопросом на вопрос: А Вы, значит, продолжаете верить, что кухарка может управлять государством?

      Ответ Любы вызвал оживление среди журналистов. И только лицо Дэвида Гринстоуна оставалось бесстрастным. Он внимательно анализировал происходящее. Он работал. И, как рядовая строка этой работы, в его голове пронеслась мысль о том, что у Любы не только природная постановка лица, но и врожденная боксёрская стойка. Прекрасно держит удар.

- А какое у вас образование? - поинтересовался Нахум Барнеа.

- Я окончила исторический факультет Челябинского университета, и, работая преподавателем истории в школе, подготовила и защитила диссертацию. По международной классификации я "доктор философии", а по-израильски это третья степень, - ответила Люба.

- Какой теме был посвящен ваш докторат? - спрашивал Йоэль Маркус из газеты "Гаарец".   

- Столетняя война, - ответила Люба. - Эта война между Англией и Францией ещё со школы волновала моё воображение. И своей длительностью, и своими героями, и исходом.

В зале стало заметно тише. Её слушали с интересом.

- Столетняя война часто упоминается в Израиле, как аналог арабо-израильского конфликта. Вы признаёте обоснованность подобных ассоциаций? - спросил Йоэль Маркус.

- Конечно, - ответила Люба. - Сейчас не время долго говорить об этом. Но один момент мне хотелось бы отметить. А именно, Франция выиграла войну только тогда, когда её народ возглавила женщина, знаменитая Жанна д'Арк. Прямые ассоциации.

     Люба широко улыбнулась, журналисты тоже. Дэвид Гринстоун заметил, что даже левые радикалы, наиболее враждебные к олим, не смогли сдержать улыбок. И тут он почти физически ощутил на себе напряженный взгляд Раджива Коэна, сидевшего рядом.

- Это она?! - спросил раввин.

- Да.

 А между тем пресс-конференция продолжалась с прежним напряжением.

- Известно, что вы работали кассиршей в супермаркете. Почему не по своей профессии? - спрашивал корреспондент русскоязычной газеты "Вести" Лазарь Данович. Он, наверняка, знал, почему, этот якобы наивный журналист. И все это понимали.

- Как бы вам это объяснить? - ответила Люба. - Я пришла к выводу, что касса супермаркета не самое худшее место для понимания современной истории Израиля.

 - Израильтяне вас плохо приняли? Вы этого не забыли и не простили? - атаковала левая тележурналистка Аяла Хасон, широко известная своим активным участием в борьбе против реформаторского правительства Нетаньягу. Этот вопрос не на шутку встревожил Гринстоуна. Он работал с Любой, он её готовил. Но мог ли он всё предвидеть. Сейчас одно неверное слово может погубить всё. Понимает ли Люба этих носителей постсионистской идеологии, отрицающих само право галутных евреев на репатриацию.

- Нет, - ответила Люба, - такие мысли никогда не владели мною. Во-первых, потому, что чувство приобщения к своему народу и Родине намного сильнее. А во-вторых, мне близко кредо знаменитого еврейского философа Спинозы: "Не смеяться и не плакать, но понимать". И это понимание говорит мне, что Израиль и израильтяне здесь не причём. Виновата правящая элита. Не передо мной. Боже сохрани. Перед еврейским народом. Остановив алию своим преступным отношением к ней, элита упустила исторический шанс решить самую основную, демографическую проблему Израиля.

     Натан Рапопорт не торопился давать слово следующему журналисту. Он помнил напутствие Гринстоуна. Нужно дать аудитории время, чтобы закрепить впечатление. После краткой паузы пресс-конференция продолжилась. 

- Какая у вас семья? - спрашивала Кармит Гай, комментатор радио "Решет Бет".

- Наша семья прибыла в Израиль в составе четырех человек, мы с мужем и два наших сына. Муж, в прошлом инженер-механик тракторного завода, в Израиле работает автослесарем в гараже. Младший сын служил в боевых частях ЦАХАЛа, а сейчас учится в университете. А старший сын, он тоже служил в боевых частях ..., - её голос дрогнул и зал притаился, предчувствуя худшее. - Извините, мне трудно говорить об этом, к этому невозможно привыкнуть... Он погиб. В Дженине.

     С этого момента, как отметил Гринстоун, в зале произошел некий перелом. Больше не было ни пренебрежительных, ни ухмыляющихся лиц. Журналисты были внимательны и серьёзны, как на обычных пресс-конференциях израильских политических деятелей. Последний вопрос как бы подводил итог знакомству с личностью Любы. Кровь сына полностью легитимизировала её в глазах этих людей, в большинстве, родившихся в Израиле и прошедших через его войны. Гринстоун вспомнил Юлиана Тувима: "Мы, евреи, родственники не по крови, текущей в наших жилах, а по крови, текущей из наших жил". Теперь её равенство с ними не подвергалось сомнению.  

     После некоторого молчания пресс-секретарь предоставил слово политологу Ханану Кристаллу, известному своими левыми взглядами.

- Мы выражаем вам искреннее сочувствие в связи с гибелью сына! - начал Кристалл и, выдержав краткую паузу, продолжил. - Я хотел бы уточнить, какова Ваша экономическая политика?

- Наша экономическая программа будет опубликована в ближайшие дни. Но, вкратце, она предусматривает прекращение разбазаривания бюджетных средств на создание правительственных коалиций и на бесконечные  дотации нерентабельным государственным компаниям. Дотации должны быть заменены государственными гарантиями на ссуды для реформирования предприятий. Приватизации должна быть продолжена и подкреплена эффективным антимонопольным законодательством, чтобы действительно обеспечить свободную конкуренцию и снижение цен. Мы предлагаем также ряд законов, благоприятных для развития малого бизнеса и привлечения иностранных инвесторов. Мы за сокращение пособий хронически неработающим трудоспособным гражданам и за временное введение отрицательного подоходного налога для тех из них, кто начнёт работать.

 

                                          

 

                                                                         ЕСЛИ НА ВАС НАПАЛ ТИГР

 

     После экономической программы партии Строителей, пресс-конференция перешла к обсуждению арабо-израильского конфликта. И началось оно с вопроса корреспондента Первого телеканала Ницана Хена.

- Что вас, как историка, больше всего удивило в Израиле.

- В первые годы после репатриации, - отвечала Люба, - меня больше всего удивлял пацифизм израильских генералов. Будучи победителями, они не останавливались перед капитулянтскими уступками, характерными для проигравшей стороны. Во всей человеческой истории вы не найдёте других таких генералов. 

- И как вы это объясняете?! - спросил Ницан Хен.

- Объяснение даёт нам история. К моменту провозглашения государства Израиль его еврейское население составляли выходцы из Российской империи конца 19 - начала 20 веков. Как и страна Исхода, они находились под сильнейшим влиянием утопических идей социализма, вроде всемирного братства трудящихся. Именно атеисты-социалисты, а не националисты Жаботинского, стали элитой возрожденного Израиля и, полагаю, остаются ею до сих пор. А они не только воспитывали молодёжь, но и ограничивали продвижение по службе людей с "неправильными убеждениями". В таких условиях и сформировался уникальный генеральский корпус, чьей целью в войне была не победа, а мир любой ценой. Именно это идеологическое клише сводило на нет все блестящие израильские военные победы,  достигнутые кровью и беспримерной стойкостью еврейского народа. Но прошедшее столетие показало иллюзорность социалистических идей. Показало всем, кроме израильской элиты. Конечно, генеральское миролюбие весьма привлекательно. Есть только один маленький недостаток. Эти генералы, и от армии и от политики, не способны привести народ к победе. Во-первых, потому, что к победе они и не стремятся. А во-вторых, их надежды на скорый мир основаны на несбыточных социалистических иллюзиях.

 - А установление мира, это, по вашему, не победа?! - спрашивала журналистка Шелли Яхимович.

- Конечно, нет. Слова "мир" и "победа" различаются и лингвистически и по существу. Версальский мир после Первой Мировой войны для Германии не был победой. Если бы в ходе Столетней войны Франция ценила мир больше победы, теперь, вероятно, её  бы не было. Сейчас стало известно, что после поражения под Москвой, Гитлер предлагал Сталину мир с установлением новой границы по Днепру. Такой мир не был бы победой и не был бы долговременным. Трудно назвать победой и наш мир с Египтом. Возвращение Египту Синая лишило нас стратегической глубины и превратило Синай в базу якобы контрабандного военного снабжения палестинской интифады. Какой же это мир?! Но даже такой мир ненадёжен потому, что Египет это страна, балансирующая на грани исламистского взрыва. А ведь по международным законам, мы, как сторона, подвергшаяся агрессии, не обязаны были возвращать Синайский полуостров.

- Вы не верите в ближайший мир с арабами?! - не отступала Шелли Яхимович.

- Я руководствуюсь не верой, а научно-историческим анализом. С самого начала, с 1948 года, с Израилем воюет не палестинский народ, который ещё не сложился, а арабский мир. Сначала он пытался уничтожить нас своими армиями, потом палестинской интифадой. И теперь арабские исламисты, рвущиеся к мировому господству, не настроены на мирный исход. А кроме того, переход от арабского средневековья к демократии, благоприятной для мира, тоже процесс очень длительный. Так что рассчитывать на мир в ближайшее время нет оснований. Согласно Торе, Амалик и его потомство никогда не прекратят войну против Израиля. Наш противник всего лишь меняет тактику. Теперь он делает ставку на демографический фактор и весьма преуспевает. Демографическое наступление мусульман, при активной поддержке их европейских леворадикальных союзников, уже хорошо опробовано в Косово. В этих условиях формальный мир с палестинцами, без решения наших демографических проблем, стал бы последней проигранной нами битвой.

Слово получил корреспондент "Маарив" Шалом Ерушалми и его вопрос звучал серьёзно и озабоченно.

- Многие ваши оценки можно принять. Но в чём же вы видите выход?

- Выхода нет, - кратко и просто ответила Люба, и в зале стало совсем тихо. - Выхода нет, если мы в корне не пересмотрим нашу  стратегию. Вы не сможете отбить танковую атаку, размахивая шпагой. Наша реакция должна быть адекватной. Наши победы или поражения должны определяться цифрами  демографических сводок.

- Очевидно, что ваши идеи сводятся к трансферу арабов, - заявил доктор Дан Шептан из Центра политических исследований при Хайфском университете. - Вопрос в том, что вы сможете противопоставить международной реакции на такой трансфер? И не приведёт ли эта реакция к ещё более быстрому краху нашей страны?

- Вполне закономерный вопрос, - признала Люба. - Но допустим на минуту, что вы ревностный член общества охраны животных и очень любите уссурийских тигров,  занесённых в красную книгу. Допустим далее, что тигр напал на вас. Будете ли вы стрелять, чтобы спасти свою жизнь, зная, что за убийство редкого животного цивилизованный мир вас осудит? Этот вопрос я адресую всему израильскому обществу. Будете ли вы стрелять, если на вас набросится тигр?! Будем ли мы сопротивляться, или предпочтём погибнуть во имя абстрактных идей европейского либерализма?

- Отдаю должное вашему художественному воображению, - спокойно парировал Дан Шептан. - Но что вы предлагаете конкретно?

- Первое, - решительно сказала Люба, - ограничить финансирование арабского демографического взрыва посредством сокращения щедрых пособий арабским многодетным семьям. Второе, в законодательном порядке остановить форсированное переселение в Израиль арабов из соседних территорий под предлогом воссоединения семей или вступления в браки с израильскими арабами. Пропаганда таких браков ведётся во многих мечетях нашего ближнего зарубежья. Третье, отказаться от использования арабских иностранных рабочих и строительства пограничных промышленных зон, рассчитанных на арабскую рабочую силу. Знаете ли Вы, господа, что до Шестидневной войны с Западного Берега реки Иордан ежегодно эмигрировали 60 тысяч арабов. После Шестидневной войны Израиль обеспечил их работой, что не только прекратило эмиграцию, но даже вызвало приток арабского населения извне. Мы не должны их прикармливать. Это смертельно опасно для нашего будущего. Четвёртое, я не исключаю пропаганду гиюра среди израильских арабов. Мы не расисты. Наше общество и без того полиэтническое, а арабы наши кровные родственники. Пятое, максимально активизировать алию. Шестое, мы не можем пойти на насильственный трансфер. Никакого насилия, никакой крови. Но хорошо продуманное материальное поощрение добровольной арабской эмиграции допустимо. Мы вправе проводить такую внутреннюю политику даже по западным либеральным стандартам.

- Вы критиковали социалистов за иллюзорность мышления, а сами грешите тем же. Кто же из палестинцев добровольно согласится эмигрировать? - возразил корреспондент "Едиот Ахронот" Амир Бен-Давид.

- Я позволю себе привести результаты опроса, проведённого в 2004 году агентством "Маагар Мохот" по заказу организаторов "Иерусалимской конференции", - ответила Люба. - Около 70% палестинцев выразили готовность покинуть автономию, если им выплатят "отступные" или предоставят работу на новом месте жительства. Так что мои предложения имеют вполне реальную основу.

- Каково ваше отношение к одностороннему размежеванию с палестинцами? - спрашивал корреспондент "Маарив" Надав Эяль.

- Насильственное выселение евреев из их домов для нас не приемлемо. Левые обосновывают это необходимостью сохранить еврейский характер государства. Но предложенная нами демографическая политика делает такое обоснование несостоятельным. Мы против подобного размежевания и с точки зрения своей долговременной национальной стратегической концепции. Именно национальной, а не той, которую нам пытается навязать Евросоюз, финансируя для этого нашу творческую интеллигенцию, отдельных политиков, и целые институты и партии.

- Что вы имели в виду, говоря об активизации алии? - спрашивал редактор русскоязычного еженедельника "Глобус" Леонид Луцкий.

- Мы разработали законопроект, благоприятствующий переводу в Израиль еврейских бизнесов из других стран с предоставлением им льготных условий кредитования и налогообложения на период становления. При предпочтительном сохранении их нынешних рынков сбыта. Это обеспечило бы и рост алии, и форсирование экспорта, и снижение безработицы. Кроме того, мы предлагаем изменение закона "О возвращении" и увеличение пропускной способности процедуры гиюра. Евреями должны признаваться дети не только еврейских матерей, но и еврейских отцов. Мы будем способствовать привлечению в лоно еврейского народа еврейских внуков, расширяя еврейское воспитание и образование.

- Какова ваша политика в области религии? - поинтересовался обозреватель "Хаарец" Алуф Бен.

- Мы намерены активно способствовать слиянию ашкеназийской и сефардской ветвей иудаизма с целью сплочения еврейского народа и его государства. Мы также стремимся к консенсусу между ортодоксальным, консервативным и реформистским течениями в иудаизме, чтобы облегчить очень важную для нас репатриацию американских евреев. Кроме того, мы за ограничение финансирования тех направлений иудаизма, которые против участия своих воспитанников в производительном труде и обороне страны.

     Выходя из гостиницы по окончании пресс-конференции, несколько журналистов остановились перед небольшой молодёжной группой с транспарантами: "Умеющих считать деньги - к власти!", "Мы за партию Строителей". Особое раздражение это вызвало у  Шелли Яхимович. " Эти доктора философии из дворников и кассирш хотят установить здесь свои порядки", - сказала она. "Я не был бы к ним столь пренебрежительным, - возразил ей Ницан Хен. - Вы обратили внимание на иврит Любы? Даже акцент не заметен. Рапопорт говорил мне, что она так же свободно владеет английским и французским". "Ну да, - поддержал его Нахум Барнеа, - эти языки ей нужны были для работы над докторатом. И вообще, мне эта Люба чем-то даже нравится." – "Неужели?! Она же правая!" - возмутилась Шелли Яхимович. "Да, - согласился Барнеа, - и от её олимовского менталитета я не в восторге. Но Израиль мне дороже. Люба первой осмелилась сказать, что формальный мир с палестинцами стал бы последней проигранной нами битвой. Хотя понимали это многие".

     Когда поток журналистов, покидающих гостиницу, схлынул, из неё вышли Гринстоун, Рапопорт, Раджив Коэн, Жак Форсенти и тоже остановились у транспарантов.

- Так что скажет наш друг Раджив Коэн? - осторожно спросил Рапопорт.

- Мои результаты получили некоторое подтверждение, - ответил раввин. - Люба, явно, с детства чрезвычайно интересуется своим предполагаемым предыдущим воплощением. Но это не окончательная проверка. Вот если бы она сказала о Жанне Д'Арк нечто никому неизвестное...

- Я надеюсь, вы ещё сможете с ней поговорить, - успокоил его Гринстоун. - А какое впечатление пресс-конференция произвела на вас, господин Форсенти?

- Мне кажется, - сказал Жак Форсенти, - Люба создаёт некое новое мироощущение. Это как возвращение к Торе после опустошительного увлечения модными социалистическими идеями. И наш народ это наверняка почувствовал тем самым обострённым чутьём, которое позволило ему выжить в условиях тысячелетних гонений. Почувствовал ещё тогда, когда Люба делала свои первые шаги на израильской общественной сцене. Похоже, именно этим объясняется мой почти неправдоподобный коммерческий успех с куклой Любой. И на этом же основании можно предсказать беспрецедентный успех партии Строителей на ближайших выборах.

- Если это произойдёт, - ответил Гринстоун, - это будет означать, что в современном Израиле самовозродился знаменитый институт ветхозаветных библейских пророков. В принципе, почему бы и нет. Мы всё те же евреи.

Гринстоун и Жак Форсенти, беседуя, пошли дальше, в то время как Рапопорт и Раджив Коэн всё ещё оставались у транспарантов.

- А как вам понравился Дэвид Гринстоун? - осторожно спросил Рапопорт.

- Я понял, что именно он мозг и сердце всего вашего Оранжевого движения. Это так?

- Да, - согласился Рапопорт.

- Я определил бы его высоким словом Учитель. Но что именно вас интересует?

- Я спросил вас, как исследователя и знатока человеческих судеб.

- Спасибо за оценку моих скромных возможностей, - сказал раввин. - Я верю, что события и судьбы подчинены определённым законам. И один из них звучит так: "Учителю не дано увидеть плоды своих трудов". По меньшей мере, такова еврейская историческая традиция. Так было с пророком Моисеем, который создал наш народ, но так и не увидел Страну Израиля. И с царём Давидом, который подготовил план строительства Первого Храма, собрал на него деньги, но Храм был построен только после его смерти. Так было и с Йохананом Бен Закаи, который подготовил народ к выживанию в тысячелетнем галуте, но не мог видеть потрясающие результаты своей гениальной работы. Эта закономерность прослеживается и у других народов. Вы помните, что говорил Александр Дюма устами короля Генриха Валуа: "Тот, кто строил крепко замок, в нём не будет жить". Это, примерно, то же самое.

- Вы хотите сказать, что ...

- Я всегда избегаю более конкретных прогнозов, - прервал Рапопорта Раджив, - потому что они провоцируют судьбу. Оставим место для естественного хода событий.

 

 

                     

                                                                                ЛУЧ НАДЕЖДЫ

 

     В последующие дни израильская печать пестрела публикациями программных документов новой партии и репортажами о её пресс-конференции. Особое внимание Дэвида Гринстоуна привлекла статья из рубрики "Мнения" газеты "Едиот Ахронот". Это была самая массовая  газета в стране, что само по себе уже много значило. Статья, написанная профессиональной рукой талантливого журналиста, показалась Гринстоуну неожиданной и знаменательной. Журналист писал:

     " Халатность, фатализм, бездействие - вот те характеристики, которые первыми приходят в голову при оценке нашей системы государственного управления.  Закон "О возвращении" давно устарел. Он наводняет страну чуждыми ей людьми. Религиозная система образования продолжает генерировать иждивенцев, не умеющих и не желающих работать. В ближайшие десятилетия арабский демографический взрыв превратит нас в национальное меньшинство в собственной стране. Этим проблемам несть числа. Но правительства и парламенты сменяют друг друга, практически, ничего не предпринимая. Ничего, кроме популистских микрореформ, бесконечных коалиционных интриг и шумной грызни при делении бюджетного пирога. И вдруг из ниоткуда появляется некая партия Строителей и предлагает основательно проработанную программу кардинальных реформ, разрешающих все основные проблемы общества. Самое худшее, господа, если мы сделаем вид, что ничего не произошло. Потому что эта партия и её харизматический лидер, госпожа Люба Лурье, сулят нам надежду. Надежду на чудо, столь знаменательно проявлявшееся в нашей бесконечной истории. Чудо превращения карнавальной пуримской царицы Любы в истинную царицу Израиля, возвращающую в нашу реальную жизнь сказочную пуримскую победу и избавление от гибели".

     Но больше всего поразила Гринстоуна фамилия автора статьи, левого журналиста, которого он уверенно числил в списке наиболее вероятных противников Любы. Это был Нахум Барнеа.

     Прошла ещё неделя, а внимание к новой партии только продолжало нарастать. Практически все телевизионные каналы приглашали Любу на свои передачи в самые пиковые вечерние часы, а газетчики добивались её интервью. Уже в конце недели русскоязычный Девятый телевизионный канал провёл интерактивный опрос своих зрителей. Его результаты произвели настоящую сенсацию. Партия Строителей по своему рейтингу превзошла остальные партии. В связи с этим Дэвид Гринстоун предположил, что другие каналы, связанные с основными  израильскими партиями, просто не рискнули провести подобные опросы в прямом эфире.

     На ближайшем заседании партии Строителей Батшева сообщила, что секретариат буквально завален заявлениями граждан, желающих вступить в партию или сделать взносы в партийную кассу. При этом она отметила, как любопытный факт, что среди последних, наряду с бизнесменами, было множество пенсионеров.

- Взносы пенсионеров, очевидно, невелики, - сказал Гринстоун, и Батшева кивком головы подтвердила его предположение, - но это похоже на народный энтузиазм. Я никак не ожидал столь скорой и активной реакции. Это уже плоды вашей пресс-конференции, госпожа Лурье.

- Это значит, - не сдержалась Батшева, - что наша оценка готовности израильского общества к оранжевой революции была обоснованной?

- Да, - согласился Гринстоун. - Первый свой профессиональный экзамен, из области теоретического анализа, вы выдержали. Но одно маленькое замечание. Мне кажется, следует избегать слова "революция", независимо от её цвета. Боюсь, это может вызвать в Израиле сильную аллергию, особенно у русскоязычных граждан.

     На заседании были приняты важные организационные решения и определены задачи текущего момента. В частности, был создан комитет во главе с Любой и при участии Натана Рапопорта по дальнейшему формированию кадрового состава руководящих органов партии. Сам Дэвид Гринстоун выступал в малозаметной роли нештатного советника по организационным вопросам. Было также принято решение об учреждении амуты "Содействие", некоммерческой организации для приёма и использования финансовых средств, поступающих от многочисленных спонсоров. Ури и Батшеве было поручено организовать и возглавить молодёжное движение в поддержку партии Строителей.

- Вот теперь, - сказал им Гринстоун, - вам придётся сдать гораздо более трудный экзамен, по практическим политтехнологиям. Вы ведь знаете, какую роль играли молодёжные организации в аналогичных событиях в Сербии, Грузии, на Украине? Так что не считайте себя исполнителями второстепенных ролей. Если справитесь, в вашем будущем можно будет не сомневаться. Теперь вы можете опереться на финансовые ресурсы партийной кассы. И я всегда готов прийти на помощь. Кстати, - он протянул Ури статью Барнеа, - рекомендую использовать это при работе с молодёжью.

     Уже через два месяца во всех крупных городах страны действовали штабы новой партии. Лавинообразно рос и её численный состав. Многие крупные политики и общественные деятели заявили о своём переходе на сторону партии Строителей или её поддержке. Печать, радио и телевидение продолжали уделять ей неугасающее внимание. По данным социологических опросов, число сторонников партии Строителей уже переваливало за 40% от общего числа избирателей. Ури удалось создать активные молодёжные группы поддержки практически во всех университетах. Его ребята в оранжевых робах обеспечивали постоянное присутствие оранжевых транспарантов на израильских улицах, в районах крупных общественных и административных центров: "К власти тех, кто умеет считать деньги!", "Генерал Ямит - на пенсию!", "Люба Царица Израиля!" Яркие мазки оранжевого цвета волнующими предвестниками нового ворвались в привычную цветовую палитру израильских городов. Оранжевые пятна палаточного лагеря круглосуточно проступали и перед зданием кнессета. Всё это уже требовало немалых денег, и они были.

     Вечером в день выборов Ури и Батшева находились в тель-авивской штаб-квартире партии Строителей и вместе с остальными жадно ловили информацию о предварительных итогах. После полуночи оперативные сводки уже создавали вполне определённую хотя и не окончательную картину. Партия Строителей получила 58 парламентских мандатов, что было абсолютным рекордом в истории израильских парламентских выборов. Остальные места распределялись следующим образом: партия Авода - 15 вместо 19 на прошлых выборах, партия Ликуд - 12 вместо 40, партия религиозных сефардов Шас - 7 вместо 11, партия религиозных сионистов Мафдал - 2 вместо 5, партия ортодоксальных ашкеназов Яадут ха-Тора - 5, правая партия Наш Дом Израиль (НДИ) - 3 вместо 7, леворадикальная партия Мерец - 4 вместо 5, антирелигиозная партия Шинуй - 4 вместо 17, праворадикальная партия Моледет - 0 вместо 2, арабские партии - 10 вместо 8. Журналистские комментарии сходились на том, что большинство правых партий потеряли свои мандаты, в основном, за счёт их перехода к партии Строителей. То же произошло и с центристской составляющей партий Авода и Шинуй. И только религиозный электорат партии Яадут ха-Тора остался преданным своим ортодоксальным вождям. Что касается ужасающего краха Ликуда, то в нём обвиняли главу партии Ариэля Шарона, неожиданно перешедшего на леворадикальные позиции вместе с конформистской частью партийного центра. Правый электорат этого ему не простил. В целом же, кардинальные изменения израильской политической карты объясняли хронической усталостью общества от бесперспективной политики традиционных партий. В этих условиях партия Строителей воспринималась, как луч надежды.

 

                   

 

 

                                                                                  ВЕЧНЫЕ ИСТИНЫ

 

     Сразу же после сообщения о предварительных итогах голосования, в штаб-квартире партии Строителей, Люба была атакована вездесущими журналистами: "Какими будут ваши первые шаги? Каковы Ваши планы по формированию нового правительства? Кого вы намерены пригласить в коалицию?"

- Мой будущий первый шаг - хорошо отоспаться, - ответила Люба. - Прежде чем формировать коалицию, мы попытаемся объединиться в единую партию с близкими нам политическими образованиями, в частности, с НДИ, Мафдалом, Ликудом. В новое правительство, кроме руководителей нашей партии, будут приглашены опытные и способные политики вне зависимости от их партийной принадлежности. Мы готовы предложить Нетаньягу пост министра финансов, Мофазу пост министра обороны, Либерману пост министра инфраструктур, Щаранскому пост министра иностранных дел. На этом мне хотелось бы закончить. Извините, господа. Моя пресс-конференция состоится сразу после официальных итогов голосования.

     После ухода журналистов Люба обратилась к персоналу штаб-квартиры партии:    

- Господа, вы выполнили огромную работу. Я поздравляю вас всех с победой! Поздравляю и благодарю! Теперь перед нами стоят ещё более грандиозные задачи. Но об этом завтра. А сегодня все могут отдыхать.

     Люди стали постепенно покидать штаб-квартиру. Перед уходом каждый из них подходил к Любе, улыбался, пожимал её руку и поздравлял с победой. Наконец в помещении остались только двое - Люба и Гринстоун. Несколько минут они сидели молча, как бы пытаясь прийти в себя после недавних ураганных событий.

- Довольны ли вы мною, Учитель? - наконец тихо спросила Люба.

- Я бы сказал, более чем, - так же тихо ответил он. - Потому что после вашей пресс-конференции, вашей гениальной организационной работы и победы, настоящим Учителем являетесь вы, а я чувствую себя вашим неопытным учеником. Но, с другой стороны, я испытываю к вам необоснованные чувства создателя к своему произведению.

- Что вы имеете в виду?

- Чувства скульптора Пигмалиона к своей ожившей скульптуре Галатее, чувства профессора Хиггинса к цветочнице Элизе, которую он превратил в изысканную леди.

- Но ведь это были чувства любви, - сказала Люба с некоторым недоумением в голосе.

- Я знаю, - неуверенно произнёс Гринстоун, - это невозможно, у вас семья...

- Дело не в семье. Я вам чрезвычайно благодарна за всё, что вы для меня сделали. Но общественное служение такого уровня не предполагает романтической развязки.

- А что же оно предполагает?

- Горение на костре, - уверенно ответила Люба, - в прямом или переносном смысле. Вы знаете, чем кончила Жанна Д'Арк?

- Её сожгли на костре.

- Да, она сгорела на костре, хотя имела возможность избежать казни, сказавшись беременной. Но она отвергла такую возможность.

- Я никогда не слышал об этом! Откуда вы это знаете?!

- Не помню. Мне кажется, я это всегда знала.

     Когда Ури и Батшева вышли из штаб-квартиры партии на улицу, было уже далеко за полночь. Огромное звездное небо с холодной укоризной взирало на крикливую роспись городских огней. Они неспеша пошли по пустынному тротуару.

- Когда мы впервые прибыли в Израиль, - сказала Батшева, - мне казалось, что звёзд здесь в два раза больше, чем в России. Звёзды всегда приковывали моё внимание. Может быть, мне следовало стать астрологом.

- Почему? - не понял Ури. Он всё еще был во власти прошедших выборов.

- Может быть, тогда я смогла бы как-то объяснить, что происходит с нами и вокруг нас в последнее время, - и, поймав недоуменный взгляд Ури, добавила, - Чем, например, можно объяснить столь фантастический взлёт Любы, маленького незаметного человека, вчерашней кассирши? Великий политтехнолог и чародей Дэвид Гринстоун, подобно профессору Хиггинсу, может подобрать на улице неумытую цветочницу и сделать из неё звезду современной политики?!

- Я тоже думал об этом, - признал Ури. - Но ты помнишь слова Гринстоуна, что если ему не удастся найти нужную кандидатуру, придётся отказаться от замысла? Он нашел. Всего лишь нашел, а не создал. Он скорее огранщик. Он не может сделать бриллиант из стекла или плексиглаза, для этого нужен алмаз. А Любу, с её образованием, интеллектом и биографией, как будто сама судьба готовила к этой роли. Конечно, есть тут что-то фантастическое. Но исторические личности появляются, когда возникает историческая необходимость. Так нам говорили на лекциях по истории? 

- Ссылки на судьбу или прихоть истории ничего не объясняют, - не согласилась Батшева. - В конечном счёте, это та же мистика, но только другими словами.

- Ну, если хочешь, можно найти и логические аргументы. Ты сравнивала предвыборные речи партийных руководителей? Вот лидер Аводы пытался привлечь избирателей обещаниями омолодить руководящий состав своей партии. Лидер Ликуда зациклился на одностороннем размежевании с палестинцами. И насколько шире и красочней выглядела предвыборная программа Любы, затрагивающая сердца большинства израильтян.

     Некоторое время они молча шли по ночной улице.       

- А что ждёт нас? - спросила Батшева.

- Не знаю, - признался Ури. - Гринстоун как-то говорил со мной на эту тему. Мы сами должны определиться. Мы можем работать в министерстве иностранных дел или канцелярии премьер-министра. Но может быть предпочтительней сделать вторую степень, написать докторат. Тем более что, кажется, есть возможность сочетать это с работой в институте стратегических исследований, который намерена создать Люба.

      Их разговор неожиданно был прерван телефонным звонком. Ури быстро достал свой телефон и приложил к уху.

- Алло! Здравствуй, Натан. Мы идём пешком домой. Что? Мы сейчас напротив книжного магазина. Ждать вас здесь?

Ури прикрыл телефон ладонью и обратился к Батшеве.

-  Рапопорт приглашает нас прямо сейчас отправиться в ресторан "Дельфин" отмечать победу. Он только что вернулся с телестудии, захватил в штаб-квартире Любу и Гринстоуна и приглашает нас присоединиться. Ты согласна?

- Можно.

- Хорошо, Натан, - продолжил Ури свой телефонный разговор, - подъезжай, мы ждём вас у книжного магазина.

     Через десять минут они уже усаживались в машину Рапопорта и ещё через десять минут были у здания с яркой неоновой вывеской "Ресторан Дельфин". Рапопорт высадил их на некотором расстоянии от входа в ресторан и попросил подождать, пока он припаркует машину.

- Пока Натан паркует машину, вы побудьте здесь, а я узнаю, как дела, - решил Гринстоун. - Может, там и мест свободных нет.

     У входа в ресторан стояли человек семь и, когда Гринстоун подошел поближе, охранник как раз проверял высокого смуглого парня. 

- Откройте сумку! - попросил охранник.

- Это цветы для девушки, она ждёт меня в ресторане, - сказал парень, расстегнув сумку.

- А что под цветами?

- Подарок для девушки. Конфеты.

- Разверните, пожалуйста.

- Вы придираетесь ко мне, потому что я араб. Евреев вы так не проверяете, - занервничал парень.

- Я всех проверяю одинаково. Такая у меня работа. Разверните сверток! - спокойно и твердо настаивал охранник.

- Я разверну! - закричал парень срывающимся голосом. - Я разверну! Аллах Акбар!

Раздался оглушительный взрыв. Охранник и парень упали, а Гринстоун прижал к животу ладони и сильно наклонился вперёд. Первым к нему подбежал Рапопорт, но к этому времени Гринстоун уже лежал на земле.

- Что с тобой, Дэвид? Ты ранен? Он без сознания. Срочно врача!

Из ресторана выбежали двое служащих и прокричали, что машина скорой помощи и полиция будут через несколько минут. Завыли сирены. Ури рванулся к подъезжающей машине скорой помощи  и вместе с врачом бегом вернулся к Гринстоуну. Врач быстро осмотрел лежащего Дэвида и обратился к своему ассистенту:

- Множественные ранения в области брюшной полости. Носилки. А я пока сделаю укол.

     Рапопорт помог врачу оголить руку Гринстоуна для укола и, как только укол был сделан, спросил:

- Доктор, он будет жить?!

- Вы его родственник?

- Я его друг.

- Мы сделаем всё возможное, - сказал врач, - но при столь множественном ранении брюшной полости, практически, невозможно остановить внутреннее кровотечение.

- Учителю не дано увидеть плоды своих трудов? - как-то странно и почти спокойно произнёс Рапопорт.

- Что? - не понял врач.

В этот момент, очевидно, под действием укола, Гринстоун открыл глаза и медленно обвёл взглядом склонившихся над ним друзей. Батшевы среди них не было.

- Крепись, Учитель! - сказала Люба, держа Гринстоуна за руку. - Ты должен увидеть, каким мы сделаем Израиль! Твой Израиль!

В ответ Гринстоун отрицательно покачал головой.

- А где Батшева? Она жива? - спросил он, с трудом выговаривая слова.

- Я здесь, Учитель, – откликнулась Батшева, протискиваясь ближе к раненому.

- Натан, - произнёс Гринстоун несколько окрепшим голосом, - теперь я понимаю, что общего между эпохой царя Давида и нашей. Не важно, кто погибает, Урия или Давид. Важно, что в обоих случаях остаётся Батшева. Чтобы стать матерью Соломона, который построит Храм. Третий Храм...

Гринстоун не мог больше говорить. И последняя мысль, мелькнувшая в его угасающем сознании, была о том, что главное он всё же успел сказать. И сказать, и сделать.

 Весна, 2005    

 

      Rambler's Top100 Издательство Э.РА