Марк Азов

 

                                

ЭТА  БЕССТРАШНАЯ  АННА ФИШЕЛЕВА

 

  24-го апреля в газете "Новости недели", в приложении "Еврейский камертон" поместили портрет и страницу стихов Анны Фишелевой. Последний, 6-й номер журнала "Галилея" тоже начинается ее портретом, стихами и нашими воспоминаниями о ней, еще недавно жившей среди нас, в нашем городе, а со мною так и вообще в одной квартире. В январе этого года ей могло бы исполниться восемьдесят лет, но 24 -го апреля позапрошлого года она легла в землю рядом с мужем и моим другом фронтовым поэтом Борисом Сухоруковым., через которого мы познакомились с ней и породнились на всю оставшуюся жизнь. С тех пор прошло, трудно выговорить, больше полувека - 55 лет. И я, и Борис Сухоруков, и Аня тоже участник войны, - все мы( я уже писал об этом) вышли из шинели, но не гоголевской, а серой солдатской. Но она до конца дней, мне кажется, даже кожу свою ощущала на себе, как шинель, жесткую и колючую( в Украине говорят: "кострубатую"). Она никогда не отгораживалась от людей, к ней ходили, как в храм, на исповедь. Поэты нашей "Галилеи" не дадут соврать: она  бесконечно терпеливо нянчила их стихи и врачевала души.  В собаках и кошках она видела не братьев наших меньших, а ,может быть, даже старших. Она страдала страданьями родных, чужих и просто случайных людей, она перемывала горы посуды на кухнях в коммунальном и в собственном жилье, превращенном в общежития для непризнанных или признанных узким кругом гениев, она вырастила дочь и внука, которыми можно гордиться, а заодно и других неприкаянных детей человеческих. В математической библиотеке Харьковского университета она не просто выдавала книжки аспирантам, доцентам и профессорам . К ней ходили не за книжками, а за тем, что не опишешь математическим языком, что не поддается математической логике, - за душевным ( именно душевным, а не духовным) общением... И все же я смею утверждать : она жила одиноко и неприютно, одна  в своем вечно больном, страдающем теле.

 Никто не видел в ней поэта, даже она сама и даже тогда, когда стала писать стихи, а ей к тому времени перевалило за пятьдесят, никому не читала стихов и не печатала.

Если бы не Полина Данилова, которая чуть ли не контрабандой передала тетрадь ее стихов Игорю Мушкатину на радио РЭКА, никто бы не узнал о рождении такого поэта. Впервые стихи прозвучали в передаче "Прогулки фраеров", потом еще и еще раз в той же передаче. И после этого, где бы я не побывал в городах Израиля, любители поэзии, узнав, что я из Нацрат Илита, как правило, говорили:

    - А! Это у вас там есть Анна Фишелева!

 Потом напечатали две тоненькие книжки стараниями ее дочери, зятя и внука в Харькове. Одну - при жизни, другую - посмертно. Все. 

 Я не склонен творить кумиров. Более того, терпеть не могу, когда их творят из кого бы-то ни было, даже из настоящих гениев .Даже из господа бога, который и сам не велел евреям этим заниматься. Вот на моих глазах  Бориса Чичибабина, знакомого со студенческой и студийской скамьи, превратили в пророка и в монумент и даже в  одноименную улицу. Может, он того стоит, не спорю. Но красоваться на фоне монумента, гуляя, подбоченясь, по одноименной улице меня почему-то не тянет. И Анна Фишелева для меня никак не кумир. За полвека теснейшего, можно сказать, кухонного общения, можно и у монумента найти человеческие, не всегда удобные и приятные черты. Да она меня не очень-то любила и жаловала. Я вообще не  ее типа личность, можно сказать даже прямо противоположного. Так почему я все- таки загорелся написать о ней хоть и не очень много слов?

 Дело в том, что редактор" Еврейского камертона" Александр Бродский, внимательный и тонкий литературовед, предпослал подборке ее стихов такой анонс на первой странице :

                     " Счет Анны Фишелевой к миру и Богу "

 И тут меня словно током ударило.. я перечитал подборку, которую сам подбирал для журнала "Галилея", в том же порядке, стихотворение за стихотворением...А ведь так оно и есть! Анна Фишелева ни мира, ни Бога не боялась. Но нет, не к миру она предъявляет счет. С миром ее счеты покончены, а, может, их и не было. В том-то  и есть тайна негромкой, но раскаленной изнутри  фишелевской поэзии, что разговаривает она не с миром, не с людьми, не с гражданами, товарищами и господами, а  лично с нею, с  той, что подвластна только Богу,  то есть с самою Смертью, она говорит прямо без посредников, не боясь не стесняясь, с глазу на глаз, лицом к лицу. Да она разговаривает без нас, но за нас - берет на себя эту нелегкую миссию. И мало кто из поэтов обладает таким бесстрашием . Да, бесстрашием!  Потому что перед нами не молодой поэт, которому еще жить и жить, так почему же не побаловаться (на словах !) со смертью. Нет, эта неумолимая гостья уже переступила порог ее последнего приюта .

 

                   " Горбатый мир, попутчик мой случайный

                     Уже уходит по своим делам..."

 

И жалкие попытки  ускользнуть от неизбежного попросту смешны:

 

                           " Мы дружно сорим под ноги

                             И к Богу хотим добраться,

                             Дабы облапошить Бога -

                             На жестком миру остаться."

 

Она встречает небытие с мудрым спокойствием старости :

 

                             " Пускай в степи останется мой прах.

                               Приклеится к подножию былинки.

                               Запорошит вельветовые спинки

                               Полдневных пчел.

                               Рассеется в ветрах."

 

Но было бы ложью утверждать, что отважная маленькая Анна уходит из мира с миром.   

 

                         " Всего лишь дерево срубили"...- пишет она.

 

                         " Я этим деревом была"..

                         " Но, ухватив за полы тучи

                          И потащив за рельсы город,

                          Мы все ползем, привстав на сучьях,

                          Оставив небо без опоры".

 

 С каждым умирающим человеком рушится одна из опор, подпирающих небо, - вот что она хочет сказать нам...

Но нам ли? Нет, не нам!.на уже там и разговаривает с тем, кто  ожидает всех нас  на оставшемся без опоры небе :

 

                  " Мой Бедный, Всеблагой и Вездесущий!

                    Тебя постигла неудача. Да.

                    Ты этой болью, вяжущей, сосущей

                    Меня к себе приклеил навсегда.

                    Не разогнешь невидимую спину.

                    А то, что ты бессилен,- бог с тобой.

                    Не бойся, Бог, тебя я не покину

                    В твоей холодной яме голубой".

 

И напрасно критик стал бы искать в этих строчках так называемые "богоборческие мотивы". Анна не борется с Богом, она ему сочувствует, она  понимает того, кто взвалил на себя все горести и беды человеков. Да кому, как не ей, всю жизнь болевшей чужими болями, как своими, не понять?..

Возможно, тут  дело не в бесстрашии, а в мудрости сердца? .. Но в одном из ее последних поступков отчаянная смелость налицо.  Она уехала к дочери в Украину, дабы там лечь в могилу рядом с мужем. Но поступок не в том, что решилась уехать, а в том , что не убоялась написать :

 

                       " Прощай Израиль золотой.

                         Беспечный. Каменный. Манящий.

                         Где был поставлен на постой

                         Мой день пустой и вопль вящий.

                          Вернусь на брюхе, аки пес,

                         Уткнусь в бетонные колени.

                         Из-под ворот, из-под колес,

                         Из-под могил сбегутся тени".

 

У кого еще хватит смелости сказать нам: я не с вами?    

Нынче принято у поэтов смело ломать формы и нормы грамматики, лексики и морали.  Пророчить вселенские беды, бросать вызов смерти  и с Богом разговаривать "на ты"..очему бы нет? А, вот, не заигрывать с читателями и не заискивать перед людьми - я бы учился у Анны Фишелевой. 

   

 

  Стихи Анны Фишелевой в антологии русскоязычной поэзии Израиля    

 

 

Я деревом была

Всего лишь дерево срубили,
Всего лишь дерева не стало.
Одним гвоздем пошевелили
В
кресте распятого квартала.

Но, ухватив за полы тучи
И
потащив за рельсы город,
Мы все ползём, привстав на сучьях,
Оставив небо без опоры.

 Я, может, этим деревом была.
А может быть, соседнею осиной.
Разломом влажным – жёлтой древесиной.
Лишайником в шершавинах ствола.

Я продолжала странную игру:
Распространялась, слушала, тянулась.
К рассеянному небу прикоснулась,
Развеялась, забылась на ветру

В мой бедный бок впивается пила.
Я накренюсь со скрежетом и скрипом.
Нет, я кричу невыкричанным криком
И
падаю. Я деревом была

(см. Галилея № 6 2002-2003 с. 4)

 ***

Утро пробует голос. Едва

Потеплело на сердце у ночи.

Вылезает на свет голова

Из соцветья земных оболочек.

 

Я покуда стою на полу,

Не жива, но еще не убита,

Собираю в скупую полу

Шестеренки разбитого быта.

 

Отдаляюсь от стен, не спеша,

Утекаю по каплям сквозь щели.

Но цепляется влажно душа

За рассветы и пыльные ели.

 

(Из сборника: "Города, дороги", Харьковолио 2001, с. 14)

 

***

Харьков. Грубый. Уже не мой.

Клочья канн подсыхают в парке.                          

Он - ослеп. Он глухой, немой.

Невостребованный. Неяркий.

 

Август. Я уезжаю прочь.

Окна тупо глазеют в спину.

Ничему не могу помочь.

Мною выдуман. Мною покинут.

 

Август снова крушит судьбу.

Корневище сечет лопатой.

Отвернись. Отступись. Забудь.

Переулки. Могилы. Даты.

 

("Города, дороги", c. 15)

 

***

Я закрываю мир. Открытие его

Так долго продолжалось.

Вся колготня на жалости держалась,

На горечи. И больше ничего.

 

Я закрываю век. Столетье подо мной

Пульсирует, разболтанное тряской,

Утешенное выдумкой и сказкой,

Приветом лиц за траурной каймой.

 

("Города, дороги", с. 38)

 

***

Как быстро впадаем в субботу

Горячим ветрам в унисон.

А день беззащитен и кроток,

И вовсе отсутствует он.

 

И если б не копья известий –

Навылет, насквозь и навзрыд –

Я б сонно стояла на месте,

Как туча хамсина стоит.

 

("Города, дороги", с. 38)

 

***

 

Почти июнь. Последний полдень мая.

Пасется в небе сытая листва.

А я — в окне. Дышу.  Почти живая.

Пред этим миром так же неправа.

 

А мир вселенский - он меня прощает.

Так низко наклонился надо мной,

Что я его почти не замечаю,

Увлечена лопочущей листвой.

 

("Города, дороги", с. 63)

 

          

                                          

      Rambler's Top100 Издательство Э.РА