Анатолий Гланц

стихи

1960-х – 1990-х годов

 

 

  ©Анатолий Гланц, авторская подборка, 2004

              ©Белла Верникова, публикация, 2005

 

 

             

1. Буриме

 

Летело три птицы. Вдруг видит - капуста.

От голода болью свернуло крыло.

Три птицы сказало: "Послушай, как вкусно!"

Сказало и тут же втроем умерло.

 

 

2.Памяти Чехова (Napisano v soavtorstve s Igorem Pavlovym)

 

Зимой у Гамсуна был кнут.

Он им лупил детей.

А Вальтер был изрядный скот,

чем развлекал людей.

 

А Грибоедов Александр

со скуки в Персию подался.

Там цвел столетний олеандр.

И Лев с Толстым не раз встречался.

 

 

3.Еврейские рекомендации

 

1. Евреи маленького роста,

придерживайтесь правил ГОСТа!

 

2. Евреи изо всех возможных мест!

Вы все должны нести свой Южный Крест.

 

 

4. Пазолини

 

пазолини, пазолини,

ты похож на в поле дыни

в желто-синем керосине

проплывает стадо вшей

на губах синеет иней

говорил мне старший Плиний:

пазолини пазолини

ты шумишь на мандолине

как какой-нибудь Орфей

 

как какой-нибудь Тарквиний

в завалящей на витрине

колбасе находит пищу

а в окне находит вид

как в реке находят птицу

как в свинье находят влагу

как в носу находят фигу

а в желудке дифтерит

 

пазолини пазолини

в золоченой тонкой тине

как в натруженной перине

проплывает стадо жил

углекислой толстой Нине

протянул ладони линий

кислородной пелерине

ты обязан тем что жил

 

В бельевой твоей корзине

скачут птицы. Балерине,

обернувшейся к витрине

ты предложишь подождать.

Балерина пышет пачкой.

Бабушка в деревне прачкой.

А она не будь гордячкой.

В пачке жар и благодать.

 

 

5. Запахло

 

Запахло лифчиком созвездий,

сырым лимоном падших сфер,

замшелой правдою известий, -

я прискакал в СССР

 

 

6. Букстехуде

 

Жестокомордый Букстехуде

Садился за кривой рояль

Летела гипсовая шваль

На затвердевшие прелюды

Так бог лепил свои этюды

 

 

7. Случай в Азии

 

В песках Кызыл-Кумов, где только колючки,

где воздух, как порох, где высохли реки,

глядим с интересом на все эти штучки.

И всюду - узбеки, узбеки, узбеки.

       

Жара, мы тебя в Самарканде испили.

Припали к тебе, как паломники к Мекке.

И где б ни ездили, где б ни ходили -

повсюду - узбеки, узбеки, узбеки.

 

Базар, чайхана, минареты, мечети,

Тимур с Улугбеком в исчезнувшем веке,

самсы и лагманы, и грязные дети,

и те же узбеки, узбеки, узбеки.

 

Мы видели город-красавец в пустыне.

Закрыто все было в нем, кроме аптеки.

Фонтаны, арыки, цветы и витрины,

и те же узбеки, узбеки, узбеки.

 

В Одессе народ удивить очень сложно.

Нам все нипочем, что французы, что греки.

Но кто бы подумал, что это возможно:

узбеки, узбеки, сплошные узбеки!

 

Аллах справедлив, он природы творец.

Ликуй, правоверный, настал час великий.

Вот мы в Пенджикенте, и тут, наконец, -

таджики, таджики, таджики, таджики.

 

 

8. Аскания-Нова

 

Подставляя солнцу роскошные груди,

вдвоем на верблюде

мы мчимся в леса.

Какая коса!

Мы длинные лошади новых болот.

На нас опираются кости брюнеток

и крестики веток.

Мы строим овраги в Аскании-Нова.

Мы стоим немного.

Мы свалимся в стужу, немые, как пни.

Попробуй в обыденность нас замани -

мы живо попадаем, хвостики вверх,

а уши на солнышко.

Видишь, рабочий,

как славно текут извиваясь на пляж

ночные заботы?

А ты, крокодиловых слез чародей,

Ликуй, воспитая лягушек из жабы.

Ты их водрузи на гусей-лебедей

и, мняше ничтожеся купли-продажи

бумаги, сдаваемой в грозный утиль,

неистовый Тиль,

отними у богатых чтецов

привычку светать вместе с солнцем паря.

А пряники зря

отдавали убогим.

Они не потянут их вкус -

крылатый от смерти индус,

раскрытый дорогам........

Раскрытый дорогам

крылатый от смерти индус,

они не потянут их вкус.

Отдавали убогим.

А пряники зря.

Привычку светать вместе с солнцем паря

отними у богатых чтецов,

неистовый Тиль,

бумаги сдаваемой в грозный утиль.

И, мняше ничтожеся купли-продажи,

ты их водрузи на гусей-лебедей.

Ликуй, воспитая лягушек из жабы.

А ты, крокодиловых слез чародей,

ночные заботы

как славно текут извиваясь на пляж,

видишь рабочий?

А уши - на солнышко.

Мы живо попадаем хвостики вверх.

Попробуй в обыденность нас замани.

Мы свалимся в стужу, немые как пни.

Мы стоим немного.

Мы строим овраги в Аскании-Нова

и крестики веток.

На нас опираются кости брюнеток.

Мы длинные лошади новых болот.

Какая коса!

Мы мчимся в леса

вдвоем на верблюде

подставляя солнцу роскошные груди.

 

 

9. Что в имени моем?

 

Что в имени моем - согласных пара -

Иван - а столько суеты.

 

 

10. Я требую

 

Жестикулируя собой,

старуха свистнула едой.

Я требую Замоскворечья,

я в понедельник сам не свой.

Я в можжевельнике простой,

я в муравейнике неясный.

Как будто жареный и красный, -

на самом деле я сырой.

Немытый, длинный и портной,

на человеческой ошибке,

стою, как есть, одной ногой,

всегда в неправильной улыбке,

но обаятельный какой!

 

 

11. Иногда

 

Мы ехали в поезде в Нижний Манхеттен

Из Бруклина прямо сюда.

Обильные груди склонились над книгой -

Зачем? Почему? Иногда.

Оперлись о коврик роскошные ноги.

О чем эта книга? О всем.

Листает страницы по ходу дороги

Веселый, здоровый Гудзон

 

 

12. Соловей

 

Назым Хикметом курдский соловей

Влетел в мечеть на поиски гороха

 

 

13. Вечером

 

Ночник чиновника Чернова

Не застрахован от чувих

Приходит Настя Шелунцова

В прозрачных кофточках одних

Заходит ящер дядя Саша.

Его в очках старинный вид

Напоминает простоквашу

В которую коньяк налит

 

 

14. Вот такой я теперь

 

Обоняю творог и покой

Отнимаю зурну у акына

Отворяю ворота ногой

Не скучаю за верным плечом

Отмечаю конвойную сладость

Отвергаю промокший арахис

Отпевая себя на убой

Вот такой я теперь, вот такой.

 

 

15. Над рюмкой

 

Отделенный от мира болезнью прозрачной

Я повис в ресторане над рюмкой коньячной

 

 

16. Кто такой Байолси?

 

Опять апрель идет по городу,

Байолси спиливает бороду.

Неспешной поступью востока

взлетает, прыгая, сорока.

 

 

17. Товарищ

 

Отчасти герб, отчасти крестик,

передовик и дровосек,

он друг и брат, он мой ровесник,

он ришельевский человек.

 

 

18. В праздник

 

Пурим.

Мы на ступенях курим.

 

 

19. Опять

 

Я леопардовая масть

На теле ветхого завета

Я изнурительная власть.

Не осуждай меня за это

 

Я - вмиг зажженная свеча

На самом крае минарета

И абрикос, и алыча.

И из России жду ответа

 

Предосудительная тьма

Зимы. и тела. и загара.

Ты спросишь, как зовут меня.

Меня опять зовут Тамара.

 

 

20. Много

 

Сотни роз и левкоев.

Я тебя не виню.

Много разных изгоев

на твоей авеню

 

 

21. Третье водопроводное

 

Я купил тебя в аптеке за четырнадцать минут.

Посадил глазные капли на ручной водопровод.

Наложил жгуты-повязки, стиснул колкий позвонок.

Разомкнул кольцо струбцины, до чего же я красив.

 

В это время ты к аптеке подходила чуть дыша.

Щеки мерились испугом, грудь как два карандаша.

На ступеньку подпорхнула, платье вскинула, И вот,

появился над прилавком наш ночной водопровод.

 

Пресловутая аптека - грязь, и хлябь, и толщь воды.

Скорбно имя человека, затуманены следы. 

Бьется в тигеле реторта, паром выжжены луга.

Разрывается аорта, отнимается нога.

 

Над капелью креозота не слыхать дыханья роз.

Смазан сгустками тавота механический насос.

Наложил глазные искры вам на плюшевый футляр.

После этого Теплицкий удалился в Краснодар.

 

 

22. Сказка про дождик

 

Расскажу тебе я сказку

(Я тогда еще не пил),

как однажды дядя Фельдман

дядю Гринберга убил.

 

Как потом над ним он плакал,

как в могилу положил,

как лопаткой долго стукал,

сверху камнем привалил.

 

Дядя Фельдман был жестокий

и всегда носил кинжал.

Дядя Гринберг был хороший -

никого не обижал.

 

Дядя Фельдман ел, как лошадь,

пистолетом чай мешал.

Дядя Гринберг был хороший -

целый день в кроватке спал.

 

Но однажды дядя Гринберг

вышел в садик погулять.

Дядя Фельдман там был тоже,

чтоб газету прочитать.

 

Вдруг закапал сильный дождик.

Дядя Фельдман вынул зонт.

Рядом с ним сидела тетя -

стала мокрая совсем.

                

Дядя Гринберг разозлился,

к дяде Фельдману подсел

и сказал: "Как вам не стыдно!

Тетя мокрая совсем!"

 

Не успел тут дядя Фельдман

даже рот свой улыбнуть,

как проворный дядя Гринберг

зонтик смог его стянуть.

               

И тогда-то дядя Фельдман

вынимает свой кинжал.

И случилось то, что раньше

я уже вам рассказал.

 

Эту сказку дядя Толя

Оле-девочке прочел,

чтоб она не стала тетей

и не мокла под дождем.

 

 

23. Железнодорожный вальс

                                         

Какой стороной ни пойдете -

поедете в дальний Ростов -

железнодорожная тетя

ударится грудью о столб.

                                          

Я в мыслях - скрипач и художник,

и в самом далеком краю,-

фотографы! Ставьте треножник! -

железную тетю люблю.

 

Металла трамвайного скрежет,

Раскованной службы полет!

Моя пассажирка, о ласточка, где же,

в какой любознательный год?..

                                         

Железо. Дорожная тетя

с красивой фигурой груди,

в таинственно-сказочном гроте

сверкающей, жаркой любви.

                

Я был тогда юн и рассеян

по многим дорогам страны.

Донецкий шахтерский бассейн

припомните? Вспомнить должны.

                                         

Она мне конечности гладит

и спину свою отдает -

железнодорожному дяде,

ценителю дамских живот.

                                         

Я песни ей купно слагаю,

люблю ее мыть и тереть

и с полки лицо наклоняю

в купейную, душную клеть.

                                         

Дышу ей в лицо скипидаром

своих засверкавших сапог.

Я в поезде ездил недаром

и твердый билетик сберег.

                                         

Ты родом была из Сибири

и ехала в ту же страну,

в закатно-безоблачной шири

прилипнув грудями к окну.

                

Она меня громко бранила

за то, что так выключен свет,

и руки солдатские мыла

малиновым чаем в ответ.

                                         

Повесься в вагон-ресторане!

Умри на железном ходу,

отдайся грохочущей пране

в земном гефсиманском саду!

 

О пышно расстегнутый пояс

и дважды прекрасная грудь!

И мчит ошарашенный поезд,

и чертит в Испанию путь.

                               

Летают во сне кочегары

и стаи заморских свиней.

Начальникам снятся кошмары,

а грекам - скончание дней.

                                         

В какой вы стране ни поели -

а пить нужно только в другой,

где сосны, комбайны и ели

вам лезут в окошко дугой.

                                         

Инкогнито, то бишь, подруга,

любитель приятной игры,

не надо чураться друг друга.

Войди, умножая миры.

                                         

Моя невозможная шеей

и кистями радостных рук,

лети над свободной Рассеей,

романов и повестей друг.

                                         

Листая страницы загара,

идя за судьбой невпопад,

моя невозможная пара

надела пальто наугад.

                                         

Я в мыслях - бандит и художник

и даже немного ямщик.

Цвети, заливной подорожник.

Что листьями в грунте поник?

                                         

Наивная, как ты страдала,

что нас обнаружит ГАИ,

когда ты водой обливала

японские руки мои.

                                         

Такая волшебная тетя

мне выпала в жизни моей

не то, чтоб в такси, в самолете

иль в танкере южных морей...

 

Когда наступают заносы,

и кажется мне, что темно,

мне снятся матрасы, пампасы и розы,

и той пассажирки окно.

                                         

ТОВАРИЩ!  НЕ  БУДЬ  ОСТОРОЖНЬМ

И  В  САМОМ  ДАЛЕКОМ  КРАЮ

ТРОПИНКОЙ  ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ

РАЗЫСКИВАЙ  ТЕТЮ  СВОЮ.

 

 

24.  Наташа

 

На рыжем плече гиганта,

быстрей, чем дымят сараи,

кого принесли в больницу,

кого снимают с носилок?

 

Кого принесли в больницу?

В больницу внесли Наташу.

Ее заболели руки,

ее отказали ноги.

 

Кому нездоровится печень?

Наташе! Наташе! Наташе!

Зачем она здесь ночует?

Ей мать отказала в крове.

 

Кого теперь тронет скальпель?

Он тронет печенку Наты.

Кого тогда звать на помощь?

Профессора Штеренберга.

 

Профессор - известный доктор.

Халат его чист, как совесть

убитого им ребенка

во имя отца и сына

и их пропавшего брата.

 

Возможно, Наташа встанет

и в сад убежит играться.

А если не встанет, кто же

продолжит ей отдых летний?

 

И как тогда шить одежду?

Она упадет на стулья

безвольным станком токарным,

безглазым судьей футбола.

 

Выходит, не надо спорить,

о том, у кого что лучше.

Выходит, больная печень

решает вопросы жизни.

 

Выходит, что жизнь Шопена  -

не больше, чем смерть жирафа,

и прав был поэт французский,

когда он перо забросил.

 

Тогда я не стану спорить.

Куплю миллион таблеток

и сяду писать рассказик:

"Прощание с литературой".

 

 

25. Гагарин и Ботвинник

 

Пижамно блеснула полоска лета.

Будет кому начинать скандалы.

Из черноротого попугая

произойдет желторукий мальчик.

 

Или вы думали, что обманы

не начинаются пополудни,

и не умеет висеть над лесом

красной костяшкой сырая водка?

 

Бедность - порок, и во рту угрюмо

зубы стоят в караульной пене.

На стадионах любви постылой

старты до финишей не доходят.

 

Пижамно блеснула полоска лета,

Детей, отогнувшись, уносят мамы.

Из детских ясель горячий уголь

в чумную печь отправляет газы.

 

Старик Ботвинник несет на дачу

кусочек счастья в холодном чае.

И нам навстречу через туманы

летит в ракете герой Гагарин.

      

 

26. Который час?

 

В полпервого ночи котенок ушастый

взобрался на башню сквозь воздух неясный.

Полез, чтобы ржавчину лапой взрыхлить,

ночной час помочь циферблату пробить.

 

27. Я снимал

 

Я снимал с себя пиджак,

словно чистил некий плод,

изготовленный в краях,

где все толстое растет.

Распахнув свои клубники

и на шкаф давя спиной,

как легко махнула ты

ярковымытой ногой!

 

                

28. Одолжение

 

Бумагоносцы темных вил

долбят края кривых загривков.

Разрез-облиз конфеты сливко

сочится камешками жил.

 

Сочится камешками жир.

На небе пятна самолета.

Прохожий летчик без капота

капот соседу одолжил.

 

Капот соседу предложил

кудрявый летчик, мой попутчик.

Его кончиной станут путчи

бумагоносцев темных вил.

 

       

29. По щучьему велению

 

По щучьему велению, отечный мой дружок,

без головы, без паспорта я к вам приехал жить.

По моему хотению, о краткий мой магнит,

я все свое тебе принес и сам к тебе пришел.

 

По сучьему желанию, мой сладкий бабуин,

твой таз широк и выпуклы орбиты глаз твоих.

По воле, мне неведомой, мой маленький гран-при,

сколь сладостен, сколь сладостен грудей твоих развис.

 

Пойдем-пойдем скорей со мной, багровый злюка мой,

куда-нибудь туда-нибудь, мой мутный изумруд,

где в черных дебрях памяти, под небом голубым

отчетливо, отчетливо мы бродим без одежд.

      

Там в кухне белокаменной, сквозь постный масла дух,

над синими кастрюлями хозяйничаешь ты.

В жаре, в котлетном бульканье, мой жареный мурав,

со лба прядь мокроусая моих родных волос!

 

По щучьему велению, мой уксусный глупец,

тенистыми подвалами мы шли с тобой на пляж.

И что совсем убийственно, мой бархатный Сократ,

что ветками акации лежал туда наш путь.

 

 

 30. Алиби

 

Это лето, как лапшой,

мокрой лапой чешется.

Пахнет гнилью и ванилью

в середине месяца.

 

Пыльной жареной травой

наполняя блюда,

спит на кошеных лугах,

дергаясь от зуда.

 

Я и вы - его любовь.

Но от нас подале

лето прыгает в седле,

сохраняя алиби.

 

 

31.Кто там?

       

- Кто там стучится в поздний час?

- Кто кто, ну я, еврей.

- Иди домой, все спят у нас.

- А вы? - спросил еврей.

                

- Как ты придти ко мне посмел?

- А что? - сказал еврей.

- Небось наделаешь ты дел.

- Зачем? - сказал еврей.

               

- Попробуй в дом тебя впустить...

- Куда? - спросил еврей.

- Всю ночь ты сможешь прогостить.

- Не всю,- сказал еврей.

 

- О том, что буду я с тобой...

- Вот-вот! - вскричал еврей.

- Молчи до крышки гробовой.

- Уже, - сказал еврей.

 

            

 32. Борис Иваныч

 

Смертельный друг Борис Иваныч,

приди ко мне в нелегкий час.

Возьми с собой бутылку на ночь

и блеск твоих безумных глаз.

 

Мы будем друг у друга гостем:

врачи - и каждый - сам больной.

Да, в наши дни не так-то просто

стоять меж небом и землей.

 

Питомцы древнего медина

и врачеватели костей,

мы заливаем в почки вина

для утоления страстей.

 

Хирурги старого закала,

когда потерян бедам счет, -

сломали кость - но их немало,

а мясо снова нарастет.

 

 

33.        Сад

 

                                                                   О сад ...

                                                                             В. Хлебников

 

          Где копчёные ломти литературы cвалены на протяжении струганого стола, а понятия ведут поимку друг друга за суффиксы.

Где пахучая строфа  загибается вдоль хребта текста, а каждый мало-мальски стоящий звук мысли шуршит оберткой и хочет вон.

Где авторские листы зияют ранами точек, между пальцев сочится илистая грязь придаточных.

Где ливневая гладь свивающихся строф, обламывающееся их движение, повторяю вам, двойная клякса воздуха, - это уже стихи.

Где рисовый отвар воздуха, толкая к сочинительству, обнаруживает слоги, еще не бывшие в языке.

Где из вычеркнутых слов образована патока безмыслия, слоистая верфь демагогии, откуда, исхудалый и серый, сходит на нас ежечасно графоманский фрегат.

Где транспортные средства - переносы и абзацы - суть развилки и стрелки северного морского пути в литературу.

А точки с запятой в стихах дороги на вес черноморских жемчужин.

Где лающая дужка над кратким Й является нам пружиной и собачъим ошейником одновременно.

Где частица "ся", то забегая вперед, то опаздывая, мешает глаголам бытъ самими собой.

Где жалко не умереть из-за слова, но нету такой возможности.

Где аллитерированные караваны оставят воспаленные сочащиеся следы.

Где поиски благополучия равносилъны второму экземпляру текста.

.

.

 

         

          34. ПОКУШЕНИЕ

 

Барсуков провёл целый вечер в городском саду, и, встав со скамейки,

              

/см.: /     http://www.vadimyarmolinets.com/Anatoly_Glantz.htm 

      Rambler's Top100 Издательство Э.РА