img

 

Оформление обложки

Антона Хмелёва

 

На главную сайта:

www.era-izdat.ru

 

О презентации книги и интервью с автором см.

www.era-izdat.ru/19may-prezent.htm

 

 

Елена Хмелёва. (Sovok.ru)

             ПАРК. – / Sovok.ru. –

М.: Издательское содружество

А. Богатых и Э.РАкитской, 2009. – 432 с.

 

ISBN 978-5-98575-440-0            

 

Заказать книгу:           

sovok.06@mail.ru

 

Остросюжетный социально-психологический роман «Парк»

«Чем могут закончиться невинные прогулки в парке, которому несколько сотен лет? Что делать, если хрупкий мир вокруг тебя рушится, а ты, оказываешься в фокусе пересечения времен и миров? Насколько свободен в современном обществе человек мыслящий и чувствительный к несправедливости? Может ли он открыто заявить о своих правах в мире, где даже природа становится предметом коммерческой сделки?  Есть ли у него шанс сохранить ясность ума и гражданское достоинство? Автор ищет ответа на эти и многие другие вопросы, проводя своего героя по мистическим лабиринтам истории и современной жизни с ее жестокими реалиями.

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

If your environment breaks apart, what can happen

to this fragile world of yours?

 

Смотри всегда на сердца граждан.

Если в них найдешь спокойствие и мир,

тогда сказать сможешь воистину: се блаженны.

А. Н. Радищев

 

С трепетом приступаю к своему повествованию, с неуверенностью и недоумением. Я ли это? Как мне удалось вырваться из повседневной суеты и заняться священным для меня действом, о котором мечтал в далекие молодые годы? Мечта моя стать писателем не осуществилась, ибо жизнь имеет свои правила и законы и часто уводит нас в направлении, о котором мы и не помышляли. Семья, дети, необходимость в куске хлеба толкает на проторенную столбовую дорогу, которой миллионы идут в молчаливом и угрюмом осознании необходимости этого движения. Ритуального, быть может? И вправду, сие шествие сродни сакральному. Его запечатлевают в ритмических народных песнях и в произведениях visual arts. Присмотритесь к рисункам на гробницах фараонов, всё то же – от рождения до смерти через бесконечную череду возделывания земли, сбора урожая, ткачества, охоту, выращивание домашних животных. Игра на музыкальных инструментах и танцы, всегдашние развлечения всех времен и народов, на этих фресках составляют лишь небольшую толику! И вот мы идем, тихие и осознающие сию ритуальную необходимость, по этой самой столбовой дороге, немного (а может, и во многом) похожие на заезженных рабочих лошадей с хомутом на шее, и стараемся попасть копытом в утоптанную колею, и предпочитаем не смотреть по сторонам, дабы не отвлекаться от нашего размеренного хода и не потерять этой самой колеи. Наш воз и тяжек и приятен, ибо отрадно осознавать, что в мире этом что-то принадлежит и нам. Устало, но с затаенной гордостью посматриваем мы на одиноких лошадей, и бодрый их галоп для нас бессмыслен и смешен; есть ли смысл хоть в чем-то, что не имеет своего продолжения в этой краткой жизни?

 

Блажен, кто не обременен добыванием хлеба насущного в поте лица своего. Блажен, ибо имеет сладостные мгновения, кои может посвятить парению духа своего над засасывающей бездной повседневности; ибо может он остановиться в бурном колесе событий и оглянуться назад или вокруг; ибо не только сам может осознать, но и показать другим членам стаи всю красоту (а может, и уродливость) окружающего его мира. Хотя о чем это я? Каждое свободное мгновение человека сегодня настолько заполнено (звуками плеера, радио, разговорами с сотового телефона, рекламой), что вряд ли даст возможность осознавать себя и жизнь. А зачем суета, если в ней себя не осознавать?

 

Сколько раз пытался я остаться наедине с чистым листом бумаги, сколько раз застывала в воздухе рука, не успев коснуться его священной поверхности, отвлекаемая зовом любимого существа или неотвратимостью рутины! Но теперь за моими плечами стоит надежный партнер – одиночество, и водит рукою моею по шершавым листам черновиков. И не сродни ли оно гению, и не заставляет ли оно сердце биться чаще, не придает ли оно сладости самому страданию, не возвышает ли его?

 

Теперь расскажу вам вкратце, как оказался я в этом стане забытых судьбой, а по-новому, losers, еще недавно имея за плечами

 

 

шумную семью и работу, полностью поглощающую время и внимание. Что ж, история с семьей довольно банальная. Дети выросли, разъехались, более не нуждаясь ни в заботе, ни в ласке моей. Еще раньше лишился я своей дражайшей половины, с годами превратившейся в бесформенную фурию в засаленном переднике и с вечной сковородой в руках. Не то, что б лишился физически, а просто потерял способность на человеческий контакт с ней, а мысль прикоснуться к ней в постели повергала меня в такое омерзение, что давно уж мы разбежались по разным комнатам, дабы по возможности не видеть и не слышать друг друга. Чуть раньше умерли мои родители, и смерть, их внезапная и безвременная, ввергла меня в такое состояние шока, что уж многие годы не могу из него выйти. Шок этот мгновенно сделал меня страстным почитателем Стивена Кинга с его милыми моему сердцу реалистическими ужасами и нашими внутренними монстрами. Может статься, что именно пример его творчества окончательно подвиг меня на сочинительство, хотя этот опыт, будучи первым, вполне может оказаться и последним.

 

Что до утерянной любимой работы моей, то ее появление в моей жизни тесно было связано с крушением нашего государства. К несчастью своему оказался я в рядах «потерянного» поколения, едва вышедши за исторические врата нашего главного (и по сей день для меня единственного) Университета. Столица наша, мой родной город, тогда представляла собой не более, чем сплошной ряд лавчонок, бомжей и жуликов. Не имея природной склонности к торговой деятельности, обратил я взоры свои к учительству, профессии благородной, но традиционно в нашем обществе плохо оплачиваемой. Обладая некоторыми познаниями в области английского языка, занялся я преподаванием этого предмета, что дало мне некоторые дополнительные возможности заработка. Репетиторская деятельность хоть как-то скрашивала безденежные будни. За годы в школе изучил я столько программ и учебников, что теперь по-английски изъясняюсь легче, чем по-русски. Потому и боюсь, дорогой читатель, потому и трепещу. Смогу ли точно воспроизвести мысль свою? Найду ли точное слово на родном языке?

Посему не осудите меня, если встретится в повествовании моем иноязычное слово. Да чего уж там! Сегодня большая часть населения нашего более разумеет по-аглицки, нежели по-русски.

 

Однако сидеть бы мне и далее в своей школе и изучать все новые и новые программы, коим нет уже числа, да отдали городским чиновникам от образования некое распоряжение, по которому школа наша и еще несколько таковых в столице и ее окрестностях становились уже не школами в прямом смысле слова, а некими информатизационными центрами, где во главу угла поставили «компьютеризацию» и все, что за нею следует. Не буду разъяснять суть этого процесса, скажу, однако, что в результате оного предполагается перевод детишек наших, и так в доску одурманенных сей адской машиной (computer, as you can guess!) на virtual (виртуальное, то бишь) обучение. Ох, и обрадовались же самые ленивые из них! Даже анкеты не поленились составить на тему, чем можно заниматься на компьютере прямо во время урока. Приводили много разных примеров, как то: чатиться, и-мейлиться (прости меня, господи!), играть в игры on lineAnd what not!6 

 

Здесь позвольте мне сделать маленькое отступление. Не могу взять в толк, уважаемые, как же это все у нас в стране получается. Еще лет тридцать-сорок тому назад в бытность мою школьником умные люди горячо доказывали, что телевидение, особенно многочасовое просиживание у экрана, пагубно для детей. Теперь же, когда компьютерам дали ход, часы эти умножились в энное количество раз! Раньше запрещали нам сидеть перед экраном бли-

 

 

 

 

же двух метров. Теперь же сгорбятся эти несчастные, и всего десяток-другой сантиметров отделяют их от чудовищного источника облучения! Что же потом будет с их зрением и позвоночниками?! Уже сейчас они инвалиды!

 

 Почесал я свою лысую голову и решил покинуть сие уважаемое учреждение. Не по мне все это. С кнопками я не дружу. И уж шибко стало за образование наше обидно. К тому же некое высокопоставленное лицо, непосредственно принимающее пылкое участие в проекте, волею судьбы оказалось втянутым и напрямую повинным в трагической гибели многих дорогих мне существ. Нообо всем по порядку. Я счел обязанностью своей о том поведать в литературной форме, ибо не имел возможности сказать всю правду в глаза этому самому лицу. А если бы даже имел, все было бы бесполезно при сложившемся порядке вещей и принципах, воцарившихся в нашем обществе. И вот теперь со всею достоверностью ощущаю, что если не напишу этой книги, то грозит мне полное помешательство.

 

Так я потерял работу. Впервые в жизни я никуда не тороплюсь. For the first time in my life I am taking my time, my goddamn time! And be sure, I am going to take every bit of it!

 

Перехожу теперь к самой главной причине не столько даже настоящего, а грядущего одиночества. А кроется она в состоянии моего здоровья. Врачи давно уж махнули на меня рукой, предрекая скорую мою неподвижность и привязанность к инвалидной каталке. Всему виной эти странные «остеофиты», которые с поразительным упорством (несмотря на килограммы потребленных мною медикаментов) растут в моих суставах и позвоночнике, причиняя уже сейчас невыносимую боль и отчаяние. Есть у меня догадка, что и до коляски дело может не дойти, ибо один из этих фитов настолько перекрывает кровоток в головных сосудах, что звуки окружающего мира до моего сознания все чаще доходят неким пульсирующим ритмом. Представь, читатель, твоя связь с жизнью прямо пропорциональна ширине кровотока в сосуде! Можешь считать эти строки записками смертника! Хотя, если вдуматься, все мы смертники в смысле падающего кирпича.

 Пребываю, однако, в уверенности, что состояние мое не случайно. Проведя молодость свою белокурою бестией, греховной и надменной, теперь несу расплату за неуемный дух и грехопадения бесчисленные. Вот и стали посещать меня мысли: чем бы мне заняться в инвалидной-то коляске? Стал я исподволь готовить себя к жизни будущей, сидячей и лежачей, полной изоляции и подлейшего одиночества. И спросил я себя: тварь ли я какая или10  Вот это или окончательно меня и привело к письменному столу. К тому же события жизни моей за последние месяцы довольно необычайные, история, в какую невольно я оказался втянутым, и какую хочу вам здесь поведать, реальна и трогательна, и просит своего воплощения на бумаге. Быть может, некоторым она покажется шокирующей. Но сегодняшний читатель, воспитанный на ужасах и садизме, кои господствуют как в теперешнем быту, так и в газетах и на экране, читатель, чей порог чувствительности давно уж занижен, готов будет к восприятию описываемых событий, имевших, к сожалению, место.

 

Итак, парк. Познакомился я с ним более трех десятков лет назад, когда, будучи еще подростком, приехал сюда, на южную окраину Москвы прогуляться вместе с бедной матушкой моей. Незачем это место называть. Москвичи, в особенности жители Орехово-Борисова, Бирюлева и других близлежащих районов с легкостью поймут, о чем речь. А для иногородних граждан это и несущественно. Ну, парк он и есть парк. Главное, что он есть, существует. Существовал.

 

С первого взгляда я влюбился в него за его необычайную романтичность и потом уж не раз приезжал на свидание с ним «своим ходом», без экскурсий. Руины большого дворца, во многих местах обильно заросшие, будоражили воображение. Вековые деревья с корнями подступали со всех сторон, как на средневековом гобелене. Поросшие травами рвы и курганы, о предназначении которых можно было только догадываться, притягивали как магнитом. Сквозь темную махровую зелень леса далеко внизу у подножия огромного холма таинственно просвечивали воды старинного пруда.

 

Позже случилось так, что переехали мы в новую квартиру в непосредственной близости от всего этого великолепия. Заинтересовался я, как и многие, историей здешних мест. Называлось оно когда-то Черная Грязь. Выяснил я, что парк заложен был в начале восемнадцатого века, хотя история этих земель куда более древняя. Еще до одиннадцатого века обитали здесь вятичи. Оным до конца века тринадцатого удалось сохранить многие языческие обряды и традиции (вот откуда курганы!) Говорят, что где-то в чаще леса до сих пор собираются идолопоклонники, и по наши дни сохранилась поляна с языческими идолами, где они исполняют свои обряды.

 

Лет пятьсот-шестьсот назад сии окрестности стали форпостами Москвы в битвах с ордами Едигея, Девлет-Гирея и Казы-Гирея. Одно время здесь стояла усадьба Годуновых. В конце семнадцатого века это была вотчина некоего боярина Стрешнева, а тот почему-то передал ее князю Голицыну. Когда-то там высились дивные княжеские хоромы. После разгрома стрелецкого бунта и ссылки Голицыных вотчина была конфискована и Петром I подарена молдавскому князю Кантемиру. Позднее земли были куплены известной своим деспотизмом Монаршей Особой. Для нее-то и был построен великолепный дворец со многими примыкающими к нему строениями. Монаршей Особе по известным ей причинам творение сие оказалось не по нраву, и приказала она сравнять с землей все возведенные для нее здания, что и было исполнено. Частично, как водится на Руси. Именно этому обязаны мы (были обязаны) счастливой возможностью восхищаться неповторимым творением русских зодчих – Великого Архитектора, коему это было дитя родное, а позднее и его Ученика, завершившего то, что не удалось знаменитому его Учителю.

 

Отдельного слова заслуживают строения, столь поразившие меня с первого взгляда. Первое впечатление – какая-то небывалая, сказочная готика, до тех пор нигде мною не виданная. Узкие стрельчатые окна, башенки-шпили и кружева витиеватых украшений из белого камня по красному кирпичу. В этом праздничном множестве чувствовались, однако, некое скрытое значение, какая-то тайная симметрия и игра знаков. Перепончатые и сплошные круги, лучистые звезды и диски служили, как я узнал впоследствии, символами древних культов неба и плодородия земли. Говорили также, что многие украшения были ни чем иным, как знаками масонства. Так Архитектор свои тайные устремления воплотил в камне. И, будучи отвергнутым Монаршей Особой, за них поплатился.

 

Центром всей необычайной архитектурной композиции являлся Большой Дворец, в правильности его черт чувствовалась некая интригующая взгляд асимметрия. Да простят мне специалисты мои непрофессиональные описания! Перед Дворцом простиралась огромная поляна, в самом ее центре до сих пор стоит весьма живописная одинокая сосна. На поляну также выходили наиболее всего сохранившийся «Оперный Дом» – здание неизмеримо меньшее, а потому какое-то особенно теплое, и сильно разрушенный «Малый Дворец».11  Позади главного здания красовался сказочный по своей миниатюрности живописный мостик. Такой мог бы, наверное, вести к заросшему в чаще очарованного леса дворцу Спящей Красавицы! Мостик сей был, однако, узнаваем, так как не раз использовался в киносъемках. Он вел к небольшому аккуратному Храму, чьи кресты и купола ухоженно поблескивали еще и тридцать лет назад.

Не буду упоминать другие многочисленные, но разрушенные временем строения, возвышавшиеся среди бурного сорняка. Газоны появились значительно позже.

 

Весь комплекс примыкал к огромному лесному массиву на десятки гектаров, который одной своей частью выходил на строящийся в те годы спальный московский район Орехово-Борисово, а другой – на аналогичный, Бирюлево. Разделен был лес живописным каскадом прудов. В те годы большинство деревень, ранее расположенных по периметру парка, было разрушено, но во многих местах по окраинам еще торчали останки покинутых жителями домов. В самой чаще то тут, то там прохожий натыкался на павильон или грот Великого Архитектора и восхищался красотой пейзажа и правильностью выбранной позиции. Заброшенность вносила свою лепту в английский стиль парка и добавляла еще больше романтизма во всю эту вакханалию вкуса.

 

Лесопарковая зона, благодаря ее романтической неухоженности, жила своей особой жизнью. Каждый, кто приходил сюда, имел свой любимый уголок, где часами мог заниматься любимым делом, освобождаясь от стресса, накопившегося за неделю. Окна и пилястры Большого Дворца и грот возле пруда, имитирующий крепость, облюбовали скалолазы. Между нами, больно было смотреть на результаты их тренировок. Последние остатки декоративного павильона неумолимо исчезали. Скажу наперед, боль эта впоследствии оказалась пустяком в сравнении с той, что довелось мне испытать в современный период реставрации. Уничтожение живых наблюдать больнее, чем гибель камня. Многого и многих, о чем и о ком я напишу, ныне уже не существует.

 

 В изнуряющие часы летней жары самым притягательным местом был заросший пруд, облепленный полуголыми телами загорающих и купающихся, рыбаков и лодочников. Все пребывало в своей особой гармонии: семьи, любовные парочки, утки в тростнике, семенящие бегуны, рябь прохладной воды. Всюду нега и размеренность.

 

 На верху же холма в самом центре парка на самостийных волейбольных площадках разносились крики играющих и удары мяча. Им вторили теннисисты. Добавлялся аккомпанемент домино и невнятного говора за приютившимися рядом столиками для мирных любителей выпить и поболтать. Недалеко от павильона (позже я выяснил, что назывался он павильоном Цереры, но у завсегдатаев парка, видевших на его стенах вязанку пшеницы, значился как «Золотой Сноп») находилась большая детская площадка, где многочисленные мамаши заботливо посматривали за расшалившимися детьми. В самом павильончике в выходные дни выступал, собирая праздных зевак, духовой оркестр. Под его марши и вальсы многие малыши пританцовывали, умильно отбивая такт пухлыми попками.

На большой поляне пестрели одеяла с отдыхающими, облаченными в купальники. Доносился звон трехколесных велосипедов. У сосны традиционно разминались члены групп здоровья: молодые матери с детьми, пенсионеры, инвалиды, каждая со своей особой методикой оздоровления, поражая прохожих непонятными движениями и возгласами. Сосна сия была также местом сбора отечественных хиппи, а иногда и язычников. На скамеечках вокруг поляны по пути из храма останавливались богомолки, утомившиеся после службы, и вели свои нехитрые разговоры.

 

Надо сказать, что парк был отличным местом и для всякого рода неформалов и оригиналов.

Толкиенисты, ролевики – где же сейчас звоны ваших мечей? Где горные велосипедисты? И смех, и грех, чего-то не хватает!

 

Каждый из нас считал это место своим, пока его у нас не отобрали. Милый, иногда надоевший, когда слишком много брата нашего собиралось на тропинках твоих в иной светлый денек; порой обезображенный кучами мусора, оставленными слишком нерадивыми и беспечными, ты выживал и манил в прохладные чащи все новые и новые поколения людского племени. Прости, прости, что не удержали тебя в недостойных руках своих, что не защитили в годину лихую и, может статься, последнюю для тебя.

Ты был столь обширен и многообразен, что с течением времени появлялись все новые и новые любимые уголки в мирной тиши твоей. В первое время мы с матушкой любили прогуляться по большой поляне вдоль Дворца, обогнуть его и спуститься по крутой лесенке возле фигурного моста к серебру пруда, а потом пройтись вдоль его крутого берега, всегда почти сырого от многих источников, струящихся откуда-то из-под могучих корней деревьев. Потом полюбили мы живописную аллею, что идет от «разрушенной крепости» и пропадает на крутых холмах перед чудесной аркой, каковая венчает въезд ко дворцам. Позже мы с сыном облюбовали дворцовую поляну, где любили сиживать, вдыхая свежий бриз с прудов. Мы избегали шумных мест, сюда же приходили за тишиной и покоем. Утопая ногами в мягких от опавших листьев лесных тропках, мы могли часами не разговаривать. Мы предпочитали слушать, слушать и смотреть, впадая в состояние сродни трансу. Так, не спеша, набрели мы однажды в поисках свободной скамейки на одно неожиданное местечко, которому с той поры суждено было стать для нас особенным. С тех пор, куда бы мы ни направлялись, ноги наши сами собой сворачивали к нему, как будто приходили мы к какому-то невидимому причалу, и никуда более идти нам не хотелось.

 

Все дело в том, что парк, несмотря на то, что находится в черте огромного мегаполиса, представляет собой особую природную зону, в коей обитают (обитали) животные, растения и птицы самых разных видов. Все великолепие дворцов и построек было бы мертво без того моря природы, в какое оно было когда-то погружено мудрой рукой Великого Архитектора. Мир сей, невидимый, но ощущаемый даже самыми глухими и слепыми из приходящих сюда человеков, открывается не сразу и не всем. Не каждому дано услышать и увидеть его. Так и я долгие годы смотрел, но не видел, думал, что слушаю, но не слышал. Чем иначе объяснить, что в стаях маленьких серых птичек стал я (поздно, непростительно поздно!) различать зябликов и поползней, синичек и скворцов, замечать дятла и ястреба, белку и куницу? И открылся мне мир иной. Уж больше никогда не скучал я здесь. Уж не раздражал меня брат наш. Уж несся я, чуть свободная минута, к лесным обитателям, на бегу наполняя кормушки, каждая стала мне знакомой, и каждую старался я не обойти. И любая пичужка узнавала меня и знала, что припасена для нее семечка или хлебная крошка. И понимали мы друг друга с полувзгляда. И каждый малюсенький зяблик осознавал, что именно ему предназначается брошенный кусочек, и в мгновение ловил его на лету.

 

 А белочки… О, особая любовь и боль, и печаль моя! Когда впервые тонкие дрожащие лапочки коснулись ладони моей, душа моя воскресла, жизнь обрела значение, и потому нахожусь сейчас в стане непримиримых врагов того, кто разрушил этот не принадлежащий ему мир, только народившийся для меня и уже угасающий день ото дня. И не будет ни сна мне, ни покою, покуда не отомщу за своих бедных питомцев. Потому как безответны они и невинны, и грешно обижать безответного и невинного. И не боюсь я ничего, потому что нечего мне терять, а многое из того, что имел я, уж потеряно.

Новое пристанище наше находилось возле упомянутых мной волейбольных площадок, но настойчивый шум от них не доходил до сознания. Заветное местечко оказалось излюбленным и часто посещаемым белками! В первое же свое знакомство с ним мы были облеплены беличьим семейством и даже не заметили, как закончились наши припасы. Изучали мы с сыном уморительные беличьи повадки. Если зверек был голоден, то, ухватив орех, тут же удобно усаживался на близлежащей ветке и уплетал его. Сосредоточенное погрызывание – самый милый уху моему звук – раздавалось далеко окрест. И так до тех пор, пока не насытится. На этом набеги не прекращались. «Излишки» шли в припасы. Обеими лапками запихнет белочка добычу в крохотный ротик и бегает по земле в поисках укромного местечка – где бы запрятать понадежней? Чу, шорох или крик птицы (опасность?) – встанет в траве столбиком, как суслик, лапки вдоль туловища – ни дать ни взять домовитая хозяйка у плиты! И снова на поиски временного хранилища! Ямочку разроет проворными лапками, орешек положит, сверху окучит землей и сухими листьями и давай приминать секретное местечко, да так забавно, будто тесто месит! А хвостик при этом вверх торчит трубой. Оглянуться не успеешь, а уж обратно бежит, и так, пока все не переносит. Потом у всего семейства начинались долгие часы сбора, и временные запасы перекочевывали в стратегические хранилища – в дупла, на долгую и лютую зиму. Случалось и совсем невероятное. Как-то раз один из зверьков занимался сборами так увлеченно, что под конец даже из сил выбился. Оставил орешек на моей ладони, «окучил» его положенными движениями и с сомнением посмотрел мне в глаза: можно ли доверять, сохраню ли? Потом вздохнул – и был таков.

 

В холодную пору или в дни непогоды, когда из людей лишь самые отчаянные добирались до этой отдаленной территории парка, белки становились вконец ручными и проявляли безграничное доверие. Стоит замешкаться с заветным пакетиком – она уж тут как тут, по ноге твоей карабкается, как по стволу! На ладонь сядет и кушает доверительно. Вскоре стал я их различать по внешнему виду. Иная отличалась особой проворностью, иная необыкновенной рыживизной меха, – все они были разные, и каждой дал я имя. Маленьких, в пол-ладони, бельчат называл я Тедди. Объясню, почему избрал им такое прозвище. Дело в том, что мордочка у маленьких бельчат какой-то треугольной формы, непонятного еще цвета, ни рыжая, ни серая, с малюсенькими круглыми ушками – точно как у неуклюжего медвежонка Тедди. Сам с наперсток, шерстка всклоченная, хвостик как палочка, мехом еще не оброс, а как взрослый гоняет по стволам и веткам, проверяет кормушки! Дашь ему орешек. Чувствует малыш: что-то съедобное, да в крошечный ротик уместить не может. На этот случай семечки наготове. Возьмет Теддик семечку в лапки, крутит ее как большой орех, потом обхватит обеими лапками и со знанием дела грызть начинает. Умора!

 

Конечно же, это было не единственное «беличье» место. Еще две аллеи известны были как места, излюбленные рыжими лесными обитателями. Там жили другие беличьи семейства. Зверьки, видимо, делили территорию парка и строго придерживались мест проживания и добывания корма.

 

Стоит особо упомянуть, что этот беличий мир достаточно мирно уживался с царившим вокруг миром птичьим. И хотя у кормушек было иногда чересчур оживленно, и порой слышался угрожающий свист или какой другой негодующий звук, у каждого вида свой, все, в конце концов, получали свою долю. Синички, особенно в голодное зимнее время, садились на руку. Поползни, более осторожные, незаметными, но верными, семенящими по коре движениями подбирались к горкам семечек и обычно в клюв брали по две сразу. Зяблики, самые пугливые, держались поодаль и либо подбирали остатки в отсутствии больших птиц, либо ловили семечко на лету. Иногда в «столовую» захаживал дятел, ухватывал фундук покрупнее и, деловито вылетев из кормушки, устраивался где-нибудь неподалеку и своим молоточком начинал долбить по скорлупе ореха. Время от времени подворовывали беличий корм и нахальные вороны. Схватит орех, усядется с ним на ветке и тоже пытается раздолбить, только ничего, конечно, не выходит! Бросит на землю и отлетит с гордым видом, мол, не очень-то и надо было!

 

Надо сказать, что у белок с воронами иногда происходили войны. Первые, случалось, разоряли вороньи гнезда. Вороны обиды не прощали и мстили самым жестоким образом. Окружит коварная стая бельчонка и все сжимает круг преследования до тех пор, покуда не сомкнется в роковое кольцо. И тогда уж конец – заклюют до смерти. Но такое случалось редко. В основном пернатые хищники занимались мелкими пакостями. Зароет белочка свой запас в землю, а вороны себе похаживают невдалеке, дела нам, дескать, нет до ваших припасов! Чуть белка в сторону, воронья беспечность враз пропала! Непременно подбегут, разроют тайное место и ну в разные стороны расшвыривать землю и листья! Только комья летят! Если орех без скорлупы найдут, тут же склюют. Вот такие вредные. Поэтому гостинцы стал я приносить белкам в скорлупе.

 

Уж конечно, не обходилось без голубей. Им тоже доставался кусочек хлеба или семечка. Жаль их было, особенно в суровые морозы. Многие из них обмораживали себе лапки. Таким вот, обмороженным, не под силу и в кормушку забраться. На безжизненных конечностях висели длинные сосульки. К лету многие оставались без лапок. Одного из этих бедолаг прозвал я Колченожкой. Другим моим любимцем был Бесхвостик. Таким он оказался по чьей-то жестокости. Кто-то, видно, сильно схватил его, увлеченного едой у кормушки. Слава богу, хвостик наш со временем отрос, но я по-прежнему его узнавал по необыкновенному окрасу вокруг шеи и предрасположенности к моей персоне. Только, бывало, появишься невдалеке, уж летят навстречу, сердечные, и Колченожка, и Бесхвостик, и вся их шумная компания.

 

Были, однако, и другие птицы, более редкие и диковинные. Многим и названия не знал. Иногда в небе появлялся ястреб. Не видишь его, а только догадываешься о близости грозной птицы по внезапной суматохе в птичьем мире. Чей-то тревожный крик – и все врассыпную, как по сигналу. Белки тогда замирали на месте и долго потом сидели недвижными; в случае неуверенности в исчезнувшей опасности характерно помахивали хвостиками из стороны в сторону – особый сигнал «Будь начеку!» В такие минуты очень помогал мощный подлесок, простиравшийся по всему парку. Спрячется белочка под кустик или в траву густую – спаслась!

 

Этот самый подлесок роль в лесу играл не последнюю. Служил он и убежищем, и хранилищем припасов, и домом для мелких и редких представителей птичьего семейства. В массе своей был он кленовый, однако встречались и березки, и липы, и орешник. С утра до вечера там суетилась юркая мелочь! В летний день посмотришь вдаль – сплошное ажурное кружево из листвы и солнечных бликов! А надо всем этим зеленым морем степенно и спокойно возвышаются вековые липы. Ах, какие травы росли у их подножия! Фиалка, костянец, перелеска, барвинок – нынче растения редкие, занесенные в Красную Книгу. Бывало, весной, когда снег-то еще не успеет как следует растаять, придешь в парк и глазам своим не веришь: то тут, то там мелькают желтые (они были первыми), фиолетовые, лиловые, малиновые цветочки! Как они радовали глаз! Теперь уж нет их, горемычных; и корешки уж сгнили, побитые грубыми железными прутами. Школа, школа! Или не учила ты нас когда-то: не сорви, не наступи, сохрани? Нет теперь и подлеска – под самый корень старательно вырезан безжалостной рукой. А вместе с бесценной травой и подлеском исчезла целая жизнь. Множество душ принесено было в жертву. Кому? Обо всем, читатель мой, по порядку.

 

В ту пору стал я мало-помалу обращать внимание и на нашего брата, тех особо, кто приходил на «беличьи» места. Народ был разный. Бывали и такие, кто шарил по кормушкам и присваивал себе беличий корм. Невероятно! Приходилось либо прикармливать животных только из рук, либо какое-то время караулить кормушки. Раздражали также деловитые бабушки и мамки. Испытывая огромное желание угодить капризным чадам, устраивали они за белками настоящие погони. Не дай бог какой-то показаться где-нибудь поблизости! Мамаша издавала клич : «Белка!» Это звучало как охотничий призыв. И вот чадо с диким воплем бежит за бедным зверьком до тех пор, пока вконец измотанное погоней животное не скроется в кронах деревьев. Случалось, и такие посетители подкармливали белочек, но кормления эти часто сопровождались истериками, топаньем ножками, визгливой погоней за белками, и ничего, кроме отвращения, не вызывали.

 

К облегчению души моей, были и другие люди. Многие из них приходили чуть не каждый день. Подкармливали животных, ремонтировали кормушки, спускались к родникам, чтобы наполнить их поилки. Я заметил, что на каждой поилочке была любовно сделанная надпись «Для белочек!» Общее в моем отношении к этим людям было то, что меня они не раздражали. Видно было, что приходили они сюда из любви к зверькам, а не по прихоти. Из постоянных была супружеская пара: интеллигентного вида мужчина и очень приятная женщина с добрыми глазами. Выделялся дедуля, (не зная имени, прозвал его Иваныч). Было несколько отцов с разновозрастными сыновьями. Привлекал внимание хромой мужичок среднего возраста с палочкой, видимо, инвалид. Были на той палочке специальные насечки для белок, и творил он ею удивительные чудеса. Не имея физической возможности наклониться к белке до земли, он подставлял ей палку, и зверек мгновенно, вскарабкавшись по насечкам, оказывался у него на ладони! Видимо, белки так ему доверяли, что мужичку, (по моему разумению, из-за пышных усов подошло бы ему имя Михалыч) даже удавалось, как я узнал позже, во время кормления почесывать им животик! Вот такая любовь. Белок Михалыч называл сладкими, чем сразу у меня вызвал неподдельные к нему интерес и уважение.

 

К тому времени знали уж мы друг друга в лицо и, завидев, уважительно друг друга приветствовали, будто понимая, что мы из одного стана.

Надо отметить, что, начав по увольнении посещать парк регулярно и даже ежедневно, открыл я для себя, что излюблено это место людьми одинокими, особенно пенсионерами. По причине того, что и себя я относил, по своей инвалидности, к той же группе, стал я к ним приглядываться, и даже пытался найти общий язык. Мне это казалось естественным, поскольку интересы у нас теперь были общими. Однако пенсионное сообщество, хотя и отвечало на мои скромные попытки общения, относилось ко мне настороженно и за своего не принимало. Сказывалась разница в возрасте. Моложавая внешность моя не вызывала доверия. По всему по этому чувствовал я себя порой очень одиноким – ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. От своих сверстников оторвавшись, к стану возрастом побольше так и не примкнул.

 

Еще в начале века нынешнего ничего, казалось, в этом гармоничном мире не предвещало трагических событий. Птичий хор по-прежнему радостно приветствовал каждый погожий денек. Белки наперегонки скакали к протянутым ладоням. Каждое горлышко либо звонко пело, либо радовалось лакомому угощению. Никто и не догадывался, что колесо истории, подвластное чьей-то железной руке, уже поскрипывало, готовое начать свой разрушительный бег.

 

Летом третьего года, рано вернувшись с поднадоевшей дачи, мы с сыном возобновили свои прогулки по парку. В числе любимых мест на то время была еще большая поляна, что напротив дворца. Обычно, подыскав одинокую лавку, мы усаживались и погружались в нирвану окружающих лесных звуков. На сей же раз нирвану эту заменила полная какофония электрической пилы и молотков.

Вся огромная поляна на глазах превращалась в строительную площадку. Траву подмяли дощатым настилом. По невесть откуда взявшимся бетонным плитам огромные тягачи подвозили свежие доски, цемент и массивные металлические реи. Прибыли даже краны (это в парке-то!). Все место сего действа опоясано было красно-белой лентой, недвусмысленно возвещающей о запрете ее пересекать, и охранялось нарядами милиции. Что за…bullshit!12 

 

 

 

Сколько же, однако, требуется средств на обустройство гастролей мировых звезд! В том, что сюда пожалует некая заезжая знаменитость, мы не сомневались. Других объяснений почему-то не возникало.

 

День шел за днем, однако никаких щитов с указанием, что именно строится, так и не появлялось. Позже, однако, мало-помалу просочились слухи, что и не гастроли вовсе предполагались, а просто-напросто «олигархическая свадьба». Помню, пребывал я в шоке: свадьба, пусть даже олигархическая, на территории заповедника, «охраняемого государством»?! Что-то тут не вязалось. По крайней мере, для меня. Даже как-то вдруг захотелось, «задрав штаны», пройтись с красным флагом по поляне. Только это мало кого в то время удивило бы.

 

Все дело в том, дорогой читатель, что жители разрушенной и разворованной страны нашей за два десятка лет неприкрытого грабежа и затуманивания мозгов уже вовсе потеряли способность чему-либо удивляться. Ни выставленные напоказ причинные места, прежде называвшиеся интимными, ни матерные слова в телевизионных передачах, ни частные вечеринки в царских покоях уж не волновали соотечественников моих, потихоньку привыкающих к новой жизни. С легкой подачи желтой прессы, телевидения и рекламы чернуху и навязанные им быдляцкий образ жизни и мышления они восприняли как веяние демократии.

Как-то само собой среди них прижилось малоупотребительное до того слово олигарх. Для страны равных, каковою она была в недавнем прошлом, явление любопытное, но теперь уж многими воспринимаемое как данность. В годы Великого Обмана новоиспеченные нувориши возводили виллы у лазурных берегов и пополняли счета в западных банках. Новонизведенный средний класс отрывался в основном на покупке бытовой техники и дешевых поездках в Турцию. Более мелкий калибр тоже не считал себя обойденным, оттягиваясь с бутылкой пива.

Справедливости ради следует сказать, что все это было бы невозможно без начавшейся раньше всенародно объявленной Великой Реконструкции, скрытым мотивом которой был полный и окончательный развал горячо любимого отечества нашего. Операция эта была проведена блестяще под балетную музыку на телевизионном экране и явное бездействие членов Комитета Марионеток, последнего оплота оппозиции, и завершилась достопамятным разгоном партии Ума, Чести и Совести Эпохи (как ни смешно, примерно с этого времени таковые понятия почти полностью исчезли из реалий нашей жизни!) и появлением десятков новых партий, деятелям которых след было заниматься скорей клоунадой, чем политикой. В обществе воцарился плюрализм. У руля оказался Великий Защитник Демократии. Последний вскорости одним росчерком пера за весь народ подписался в Беловежских кущах под распадом Единого и Нерушимого. Так, танками, проститутками и мороженым расчищен был путь к долгожданной демократии.

Таковую каждый понимал на свой лад. Поначалу вся экономика наша и Мы сами сделались Товаром. Новоявленные экономические Ассасины13  стали искать способы присвоить появившиеся на горизонте Объекты Собственности. Начав с Великого Займа за бугром, Ассасины научились обходить законы в свою пользу. В том немало им способствовал Великий Защитник Демократии, вовремя издававший нужные указы. Был создан Мозговой Центр для управления так называемой прихватизацией – то бишь одурачиванием и ограблением Нас. Пришло время ваучеров, и каждый из нас на руки получил номинальное уведомление о своей доле в бесчисленных богатствах Родины. Но, несмотря на то, что время было зимнее, поплыли утки, при виде которых всем сразу стало понятно, что драгоценные наши свидетельства скоро обесценятся. А поскольку население в то время особенно сильно бедствовало, многие пустились в сбербанк, чтобы сомнительные бумажки обменять, отстояв огромную очередь, на какие никакие

 

 

 

купюры, которые, впрочем, не замедлили превратиться в гроши. Утки-то затем улетели, и население, взбудораженное быстро меняющейся реальностью, про них позабыло, но старт был дан; и после ряда успешно проведенных операций, как то: инфляции, дефолтов и всяческих других Махинаций началось Великое Новое Перераспределение Капиталов на века грядущие.

Ассасины приватизировали державу, превратившись в класс Избранных. Таким вот образом и вошло у нас в обиход иностранное слово олигарх.

Чем все вышеописанные процессы обернулись для простого народа, ни для кого не секрет. Каждого из нас коснулось это по-своему. Кто-то оказался в миллионных рядах беженцев, в одночасье ставших изгоями в своей стране; кто-то торговал на рынке, потеряв работу, а вместе с ней и профессию. Открылась эра локальных войн в горах. Нас взрывали спящими в многоэтажках и в метро по дороге на работу. Наших детей разлагали порно и наркотиками, а потом забирали в морально разложившуюся армию на милость оскотиневшим «дедам». Нас сводили на нет допотопной медициной и фальшивыми медикаментами. Нас кормили сказками о возрастающих доходах и всеобщем благополучии. Так мы и жили в эпоху Великого Обмана, и каждый выживал по-своему.

 

Вместе с возведением временных построек для свадьбы, то ли все-таки звезды, то ли олигарха новая эра Великой Реконструкции открывалась и для нашего парка, коего живописные уголки решено было превратить в Великие Декорации. Никто никогда не узнает, кто кому позвонил, кто кому заплатил, и сколько барышей кому достанется. Но только с того момента превратился наш парк в предмет отвратительной сделки, в некий коммерческий проект, заложниками которого стали и зверье, и птицы, и растения, и мы все.

 

 А птичий хор, как и много веков назад, приветствовал каждый погожий денек. Белки наперегонки скакали к протянутым ладоням. Кто-то наслаждался красотой мира – а кто-то в это время звонил, вкладывал, утверждал, постановлял. И в один прекрасный день через газету нам сообщили, что сотрудниками музея-заповедника была проведена социологическая экспертиза, и что мы все, грешные, проголосовали за полное восстановление дворцового комплекса и облагораживание парка. Статейка с умилением констатировала, что чаяния народа совпали с желанием власти. Руководитель восстановительной мастерской выступил с девизом: «Достроим и перестроим! До окончательного улучшения!» События развивались стремительно, как снежный ком. Не все, однако, планы реконструкторов были понятными. Например, что крылось за словом облагораживание? На страницах местных многотиражек начались напряженные прения между представителями власти и народа. Первые клятвенно заявили, что ни один след грузовика не избороздит заповедную землю парка. Дело шло к зиме, заявлениями местных чиновников народ в массе своей успокоился. И все же некоторые, в основном представители ученой братии, не утихали, и пошли от них нескончаемые обращения в разные инстанции, коих в отечестве нашем великое множество. Упорная борьба, невидимая равнодушному глазу обывателя, еще продолжалась. Каюсь, милый читатель мой, каюсь, и сам отношу себя тогдашнего к числу самых что ни на есть глупых обывателей. Глядя на лыжников, как ни в чем ни бывало катающихся по большой поляне, понадеялся я на русский авось и поверил благолепным чиновникам.

 Но по какому-то чутью и состоянию дисгармонии, в какое вводили меня леса, облепившие дворец, в его сторону перестал я ходить вовсе. Чуяло, видать, сердце неосознанную угрозу, исходившую оттуда.

 

1 Англ. – Если вокруг всё рушится,  что может произойти с твоим хрупким внутренним миром?

2 Англ. – изобразительного искусства. По причинам, о которых вскорости будет рассказано читателю, герою часто легче выразить свою мысль на английском языке, чем на родном русском.

3 Англ. – проигравших.

4 Англ. – компьютером, как можете догадаться.

5 Англ. – в сети.

6 Англ. – И чего только еще не делать!

Англ. - Впервые в жизни я никуда не тороплюсь, черт возьми! И будьте уверены, я использую каждое мгновение доставшегося мне времени!

8 новообразования.

9 Читатель, я надеюсь, ты знаком с трудами Ницше?

10 Привет, любимый Федор Михайлович!

11 Названия, используемые моими современниками, условны. Известно, что в чертежах Великого Архитектора они именовались иначе.

12 Англ. – бред.

13 Убийцы.