На главную сайта

 

Вера Горт
 
О
ПОЭЗИИ НОРЫ НАДЛЕР
 
Ах, Нора Надлер, уж очень Вы меня заинтересовали как поэт. А то, что Вы -
поэт, я ещё почувствовала, когда принялась "править" Вас для ежегодника "Год
поэзии 2009-2010", хотя тогда меня серьёзно возмутило Ваше презрение к
рифме. Но далее я поняла, что Вы есть Вы, и с Вами не нужно спорить. J.
И вот я взялась за Вашу книжицу "Одуванчики неба". Здесь я увидела, как
много у Вас открытий, смелости, точности, глубины и афористичности, которым
можно и нужно учиться. Конечно, от рифмы я в своём творчестве не откажусь,
так как, по-моему, поставить рифму - это то же, что застолбить участок.
Рифма, свойственная только мне, к примеру, говорит о том, что это стихи -
мои, т.е., что они узнаваемы, личностны.
(Так, Пушкин, например, узнаётся по
рифмам "златая - драгая", "светило - ветрило", "краса - леса" и т.д., а
Пастернак - по рифмам "горечь - сборищ", "веющий - где ещё" и т.д.)
Рифма -
так мне видится - дополнительно убеждает в истинности замысла, окончательно доказывает мысль. Словно: если к мысли в природе есть рифма, то мысль, в самом деле, истинна. Белые стихи я не очень-то люблю. Но в Ваших стихах - полурифмы, четверть-рифмы и т.п., а иногда уж просто "хулиганство" – никакой рифмы, будто назло читателю. Да и ритм частенько хромает. Но, несмотря на это, есть некое очарование, которое заставляет держать Вашу книгу в руках, не откладывая её в сторону, читать подряд, боясь упустить - не заметить - где-либо ценный сверкающий камешек в строфе. И вот - я хорошенько рассмотрела и Вашу книжицу и присланные мне просто по дружбе Ваши стихи, и уже готова дать заглавие этим моим записям о Вашем творчестве Вашей же отменной строкой:
 
Раздумья жуткого жемчужные слова
 
Э
то строка истинного поэта. Далее хочу отметить удивительную правду Ваших
слов о себе того раннего времени - 60-ых годов:
 
Я уже не детёныш у женщины,
не её наслажденье и кровь.
 
В этих двух строках вполне гениально выражено утверждение того, что когда мы "уже не детёныши", столь природно связанные со своей создательницами, то это уже некая первая стадия нашего умирания, которая с течением времени
переходит в следующие стадии, когда жизнь начинает казаться всё менее и
менее живой, всё более и более притворяющейся живой, каменной, железной,
неодушевлённой...
Это вопиюще печальная поэзия, но - поэзия...
 
Далее - вполне естественно - "Мне страшно взрослеть", - потрясающе сказано:
 
Самоубийство - не цель,
а костюм для выхода из  маскарада
.
 
Помните, у Блока:
 
"Как страшно мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться,
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей".
 
Нора! Уже в ранней юности Вы - девушка-Кафка. Хоть это и очень больно и
страшно, но Вы уже знаете, что:
 
Миром правят не театр, не политика,
а патология отдельной личности.

 
Вот и подумалось мне про Вас: "Элеонора - поэт минора".
 
Вы - мастер. Поразило меня Ваше блестящее противопоставление, снова
доказывающее, что мы - здесь, а истая жизнь, "когда живёшь всем телом", -
где-то, может быть, рядом, но - уже отдельно от нас, к сожалению... :
 
Я засмеяла дневники,
в них только шёпот одиночки,
но есть различье: языки
колосьев, трав зелёный почерк.
 
За что Вы не возьмётесь, всё раскрывается в чёткой-пречёткой правде, не
часто ведомой иным поэтам. В самой трудной для литературы теме "любовь",
они, эти иные поэты, думают, что  "плоть" - всегда в союзе с "природой".
Ан
нет
, говорите Вы, и Вы - подтверждаю это всей своей жизнью - абсолютно
правы: любовь - это:
 
Восстанье плоти против
всевластия природы.

 
Да, в этом, не нужном нам, "восстании" вспять ходу вещей мы и существуем,
мучаясь необычайно.
 
А вот - какая великолепная зарисовка того, как после похорон скрипача -
какая трагическая краткость!:
 
...От глины
наутро чистили   
туфли, перчатки и шляпы.
А дождь поправлял
причёску могиле...
 
Однако, жизнь продолжается. Грядёт весна! Волей-неволей приходится
сопоставить одну из вёсен Пастернака с одной из дивных Нориных вёсен.
 
Вот Пастернак:
 
Весна, я с улицы, где тополь удивлён,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельём
У
выписавшегося из больницы.
 
Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья
К
недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишённых выраженья.
 
А вот Нора Надлер:
 
Весна грозит сорваться с мест,
весна скулит, скандалит.
И мимо дома реет крест:
ещё не час расплаты.
 
Зато затеян новый цикл,
тот - что взорвётся. Впору
из сновидений уйму лиц
освободить. Там - порох!
 
Несомненно, это не под впечатлением от, возможно, прочитанного раннего
Пастернака, а - напрямик, по воздействии самого что ни на есть раннего
Нориного Марта. Удивительно точно, воспринимая гиперболически, как и
положено поэту, пишет Нора весну, которая вот-вот начнётся.
 
В совершенно безукоризненном стихотворении "Андрею Вознесенскому" дано вещее напутствие от Норы Надлер - любому поэту: как бы он ни был недовоспринят современниками, как бы он ни был гоним, он обязан оставаться собой, жить по принципу "ни дня без строчки!", проникая в суть вселенских и человеческих катастроф. Мол, ты, поэт, - уже существуешь, а это она, "мода" на твой посыл в мир, - ещё не образовалась. Не отчаивайся, жди! - так я осмелилась переложить своими словами Норино отточенное обращение к поэту:
 
Ты спи. И спи, и бодрствуй.
Поникнут два крыла,
когда шальной работой
ты доведёшь себя
 
до ужасов Вселенной.
Чей разум не проник
в поток стихотворенья,
тот спит без снов, без рифм.
 
А ты - иной породы.
Природа - наша связь.
Будь ты сейчас не в моде:
она не родилась.

 
О печали, о грусти Нора пишет осторожно, сжато и кратко, словно боясь нас
излишне потревожить, только даёт знать, только намекает о своей щемящей
тоске, не обременяя нас эпитетами, сравнениями и другими, уже набившими
оскомину, лжепоэтическими атрибутами, часто скорее отвлекающими от истинно поэтической сути происходящего:
 
Я приеду в семь
и приду в отель,
и, влекома к  смерти,
закажу постель.
 
Станет сух стакан
и твой бледный след
отвлечёт меня
от тоски сигарет.

 
Листаю сборник далее - осень, "ветер гонит сухие листья" - какое волшебство,
какое изящество!: 
         
Осенённая осенью тайна...
Синева уходящих дней
так осознанна, так бескрайна,
что светло в глубине теней.
 
Я начала рассказ о поэзии Норы Надлер с начала 60-х годов. А вот
"Автопортрет" этой умнейшей, помнящей, вольной женщины конца 70-х.
 
Сто разгадок в душе таю...
Хризантемы храню долгосрочье.
И свободы праздник на дню
- сорок раз -
с торжеством одиночки.
 
Сколько же ещё я могу убеждать пространство, что Нора - ультрапоэт? Да ведь
у неё самые неподвижные и, по привычным правилам, абсолютно неодушевлённые предметы - живут и дышат, и... участвуют в нас с вами. Разве так не бывает?
Разве так не случалось и возле вас, вспомните!:
 
Ночь отпустила. Ночь отступила.
Жадное небо -
в звёздных наклейках.
Пусто и тихо,
и тонет скамейка
в приступах ожесточенья.
 
80-е годы. Здесь начинается многотемная философская поэзия. Искусством
поэзии преподносит Нора искусство музыки - речь идёт о её "слезах по
скрипке", она очень трогательно пишет о том, что ощущает "лежание скрипки в
футляре - укором", она воспринимает скрипку, которая явилась существенным
фактором в формировании её личности, неким живым существом, замершим на какое-то время - возможно, уже навсегда, - страдая по ней: "погребённая
скрипка тиха..."
В этой музыкальной теме мы находим замечательно
сконструированные мысли о том, что если в мире может звучать музыка, то
"молчание - фальшиво" (напрашивается аналогия: жизнь интонирует правильно, смерть - это фальшь) и что:
 
Нам не знать, для чего рождены,
в наших душах - Верховная сила.
Инструменты Искусства, Судьбы
предают нас, как мы их, - могилам.
 
Искусством поэзии Нора преподносит нам если не музыку, так живопись. Вот -
прекрасный и... опасный одновременно - зимний пейзаж, опасный, потому что
очарование этим зимним периодом для поэта так пронзительно, что - убивает
своим ярким напоминанием о подобных же прошлых днях, связанных с милыми ушедшими людьми, т.е. пронзает жизнь насквозь из настоящего в прошлое:
 
Скользит каблук. Как будто пьяны ноги.
Хмельны сугробы. Пятятся дома.
Деревья в подвенечных белых тогах,
как римляне, торжественность хранят.
 
Я здесь не гость. Я здесь бываю денно
и нощно. Совершаю ритуал
обхода заколдованных владений,
бродягой обхожу Земной бульвар.
 
Нет, я не гость. Протоптана дорога
в мой век и час. И снежный хрупкий хруст
напомнил мне подобье парадокса,
что выболтал нахохлившийся куст.
 
Как метки - двоеточия подошвы
расставили невольно там и сям.
...Пройдусь, зайдусь, забудусь,
свижусь с прошлым
и... раздвоюсь, разъедусь пополам.
 

А вот  - настоящий, весенний, прекрасный и ужасный одновременно, пейзаж,
который заставляет испытывать огромную грусть из-за некой хаотической
недоустроенности планеты, грозящей неким подспудным горем:
 
...Но, всё же, по мятущейся ладони,
где время чертит сдавленный маршрут,
авось и правда - прошлое догонит,
действительность протянет первый круг.
 
А вдруг рискну? О, это очень, слишком!
Сирень, акация, черёмуха, миндаль...
Грядёт по вёснам каменный Антихрист,
по весям спит заржавленная сталь.
 
Грусть. Ибо Нора (повторяю) - поэт минора. И вот уже апофеоз грусти -
реальная скорбь. Здесь даже требуется сравнение с одним из выдающихся
мастеров печали - с Лоркой. Помните?:
 
MEMENTO
 
К
огда умру, схороните меня с гитарой в речном песке.
Когда умру... В апельсиновой роще старой, в любом цветке.
Когда умру, буду флюгером я на крыше, на ветру.
Тише... когда умру!
 
Боюсь, что  Норино стихотворение о таком же, последнем в грядущей жизни
когда-нибудь "моменте", ещё того явственнее в своей бездонной горести. Да,
Нора даёт ещё большую печаль, самую большую печаль, такую, когда почти уже не поётся, когда поэзия прекращается во имя "полной гибели всерьёз". Поэзия здесь устаёт, а Нора - выдерживает. Привожу его полностью:
 
***         
Я умру, я умру,
растранжирив вину.
Я умру, я умру,
разбазарив деньгу.
 
Я умру поутру,
не настроив струну,
оборвав тишину,
растолкав суету,
 
Я умру, я умру,
оттолкнув суету,
разбазарив вину,
отступая во мглу.
 
Я плыву по нулю,
по тоннелю тону,
ничего не пойму.
Я умру. - Я. Умру.
 
Но, кроме грусти и смерти, есть пока ещё... люди.., кошки.., деревья...
Поэтому - "восторгу жизни не найду наречий!" - восклицает Нора Надлер.
Наступает утро. "Я поднимаюсь, день, как жизнь, любя" - утверждает она.
 
...Яблони, звери, люди...
Кошки тянут
нежный свой след на снегу,
как поцелуй тянут нежный...
 
Кроме того, что Нора - поэт, она - поэтесса. Она обладает способностью к
людям "милеть людскою лаской". Вот какие, полные удивительной нежности,
слова она находит для выражения своего дружеского расположения к
коллеге-поэту:
 
И Вашего лица отсутствие надменности,
и голоса бунтующий бродяжий альт
так неуместны здесь,
как, может быть, подснежники,
в разгаре августа пробившие асфальт.
 
Будучи для многих очень родным человеком, Нора посвящает несколько очень
добрых стихотворений своим родственникам, живым и ушедшим в мир иной, а
также любимым актёрам, музыкантам, поэтам, художникам. Она как бы желает
отблагодарить всех, доставивших ей когда-либо радость своей дружбой,
преданностью и любовью, игровыми, музыкальными либо живописными "формами", добытыми "из бездны сотворенья". Ей, ненасытно жадной ко всей палитре искусств, необходимы в повседневности быта самые сложные и интересные достижения человеческого таланта, которые она без малейшего намёка на зависть, а только с великой благожелательностью впитывает и живёт всеми благостями окружающего мира:
 
О, как отмерить впрок:
хочу того, что лишне...
Не хлеба же кусок
я перечислю в списке.
И не глоток воды,
заваренной на чае,
помноженной на дым,
я вновь перечисляю.
Нужна мне связка струн
и слов произведенье,
картин волшебный круг,
не знающих старенья...
 
Трогательную сопричастность поклонника таланту прожита и озвучена ею с
помощью метко найденной метафоры: "нас жалила одна змея, одна игла..."
90-ые годы. В 1993-ем годы из Мариуполя, что на Азовском море, Нора Надлер
перебралась в Ашкелон, что на Средиземном.
Уехать откуда-либо, приехать
куда-либо - это всё так относительно! Прихожу к мнению, что это просто
невозможно. И Нора подтверждает мысль о том, что прошлое - всегда с нами:
 
Мне Мариуполь только снится,
а наяву - сплошной Восток.
умру я, думается, нищей,
не дописав прощальных строк...
 
Но, всё ж, от Средиземноморья,
где так неиствует прибой,
последний взор пошлю Азовью,
последний вздох - земле родной.
 
Заканчиваю свой рассказ о поэзии искреннейшей из поэтесс - Норы Надлер - её
собственными словами о себе самой и о своём творчестве, между которыми – как это может увидеть и почувствовать читатель - нет никакой грани: "Я
становлюсь персонажем своей же собственной жизни. Как мне это удаётся? Я и
сама не понимаю... Другие об этом пишут книги, а я просто живу, выгрываясь в
персонаж и действуя от его как бы имени..."

Вот что смогла я рассказать своими словами с помощью изобилия цитат из
стихов Норы Надлер - человека и поэта - истой жительницы нашей планеты. Она говорит нам, что "ещё не стара, хотя уже и не молода", она предполагает, что "уже выросло дерево, навсегда соединяющее её с землёй..." Нет, окончим наш рассказ такими её строками на сегодняшней, не предвещающей трагедий, ноте, и порадуемся её таланту:
 
Я знаю, что я одна
в обнимку живу с ушедшими:
тепло идёт от стола,
от кошек с когтями нежными...
 
...Не гость я, не гуляка. Я - ребёнок,
что знает больше, нежели большой,
подспудным чувством старого чертёнка,
который вечно юн и добр. Такой.

 
 
Записки Веры Горт: "О поэзии Норы Надлер"
 
 
12 - 02 - 2011

 

Издать Вашу книгу: www.era-izdat.ru/new/about