Вера Горт. 75 цитат из  «Года поэзии»

 

 

1). Татьяна Буяновская

(г. Назарет, фельдшер скорой помощи, стр. 78):

 

О, музыка...

 

О, музыка в дурные времена!

Железный лязг по клавишам хрустальным.

И музыканты до смерти устали.

И лопнула последняя струна.

 

И дирижёр не верит в силу нот.

Нет, не излечат зал больные звуки.

Он, на пюпитр опуская руки,

Бессилие своё осознаёт.

 

И вечности наступит темнота,

И скрипки крик забьётся в паутине.

Но яма оркестровая пуста,

И занавес подобен гильотине.

 

2). Мария Войтикова

(г. Назарет, учитель, стр. 92):

 

Ромашки в Израиле

 

После дождика ромашки

Подтянулись на носках

И стоят, как первоклашки

В кружевных воротничках.

 

Здесь не русское раздолье,

Не луга и не поля.

Здесь у них другая доля –

Каменистая земля.

 

Здесь им час за день засчитан,

Нет у них другой земли.

Нет у них другой защиты,

Кроме этой белизны.

 

3). Людмила Душкина

(г. Назарет, инженер-строитель, стр. 189):

 

Колесо

 

...И несётся, несётся

В гремящей

Тиши

По дороге

К Последнему Дому

Души...

Убегает,

Не слыша молитву

Мою,

Оставляя в песке

У реки

Колею...

Убегает, спешит

И уносит

Мой век!

Вишни...

Осень...

И выпавший

Снег...

 

4). Наталья Мурадова

(г. Волжский Волгоградской области, поэт, стр. 324):

 

Весна

 

Весна похожа на осенний день,

Промокшая, как от дождя прохожий.

И дремлет солнце, точно кот на ложе,

Лучам в моё окно проникнуть лень...

 

Моцарту...

 

Моцарту хвастать нечем всерьёз:

Всё у него от Бога.

Бог ничего мне не преподнёс,

Велел поднапрячься немного...

 

5). Владислав Фролов

(г. Ревда Свердловской области, издатель, стр. 441):

 

Скажи мне честно, друг поэт,

Зачем в душе мерцает свет?

Кому ты изливаешь душу

И умираешь, словно кит на суше?..

 

6). Борис Шилов

(Москва, программист, стр. 480):

 

Карфаген

 

...Я знал, что волку волк – не брат,

А благородство – не талант,

И что бессилен я и мал,

Где правят Молох и Ваал.

 

И я бежал, давая крен

Под боковым ревущим ветром.

Ты мне казался диким вепрем,

Мой вечный город Карфаген.

 

7). Григорий Ярок

(Константин Гриншпун, Израиль, писатель, стр. 519-520):

 

Вавилон

 

...Заплыл, как глаз, оплавленный закат

Багровым и густым кровоподтеком.

Как тучи наверху, идет на брата брат,

И, словно дождь, кровь пролилась потоком.

 

Мы все в крови: виновен или прав,

Не избежит всемирного потопа –

У непогоды человечий нрав

И безоглядность конского галопа.

 

Похоже, мы не можем без войны –

Нам нужен враг, чтоб обнаружить друга:

В посудной лавке топчутся слоны –

Ломают быстро, жаль, что мыслят туго.

 

Небесный Царь, смети с лица земли

Князьков удельных вместе с Князем Тьмы!

 

8). Наталья Малинина

(г. Ярославль, стр. 298):

 

Запомните меня...

 

Запомните меня, прошу, такой:

наивно-пухлогубой, подвенечной –

и щёк ещё не выпитую млечность,

и глаз нерасплескавшийся покой.

Запомните меня, прошу, травой,

а не тропинкой, заплутавшей в чаще...

запомните – и вспоминайте чаще

тот голос мой, цикадами звенящий,

а не обиды дерзкой тетивой...

 

9). Татьяна Мартынова

(Одесса, писатель, художник, стр. 311):

 

***

Темно уже, и в этот час семья

теснится в комнате, и ссорится, и плачет,

и тени детские за кисеёй маячат,

и дом плывёт, как тяжкая ладья...

 

Не в тесноте причина той тоски,

и детям кажется, что темень входит в окна –

и на живое движутся пески,

и волны бьют, и дом плывет, продрогнув.

 

Весь мир плывет, и лучше будет там,

на южной стороне, где яблоки на ветках,

румянец на щеках, и верный всем ветрам

тропический мираж, и от москитов сетки.

 

На южной стороне их ждут, накрыв на стол,

игрушки выставив, коробки и альбомы,

чудесные друзья, и, кто бы ни пришел,

все будет хорошо. И ночь плывет по дому.

 

10). Евгений Минин

(Иерусалим, стр. 314):

 

Он был – поэт...

 

Он был поэт. Писал по мере сил.

Реальность – очень горькое лекарство:

Пришла любовь, он отдал ей полцарства,

Трёх сыновей за это получил.

Поэтом меньше – это ли беда!

Поэтом меньше – это ли потеря?

Но ни одна из тысяч бухгалтерий

Урон не подсчитает никогда.

 

11). Дан Мирошенский

(Израиль, спортивный тренер, стр. 317):

 

Моя свеча

 

Вам, может быть, ни холодно, ни жарко,

Лишь чуть светлее сделалось со мной.

Свеча горит, становится огарком —

Кто вспомнит про ее талант свечной?

 

Мой скромный дар – горящая свеча,

Горячий свет неяркого накала.

Она мне ничео не обещала,

Но что-то нашептала сгоряча.

 

И при свече хранителем огня

Служить я буду до последней искры.

И ей, погасшей, поклонюсь я низко

За приобщенье к таинству меня.

 

12). Антон Нечаев

(Россия, поэт, стр. 336):

 

***

В сенях у осени толчётся всякий сброд:

кадушка с брюквами, свечной огарок, лейка,

которой поливают огород,

пальто промокшее, бумага и скамейка.

 

Одной листве в округе хорошо:

она шуршит и стонет безъязыко,

как на страницы порванная книга,

которой время так и не пришло.

 

13). Арон Пайков

(г. Ришон Ле-Цион, врач, стр. 339):

 

***

...А ветер всё раскованней,

безжалостный, как раб,

он с яростью рискованной

сгибает целый сад.

И в тучах, в чёрном тереме,

бушует зверский гром,

чтоб броситься на дерево

сверкающим ножом...

 

14). Инна Рос

(Израиль, программист, стр. 392):

 

Хрусталь

 

За что люблю хрусталь? – за красоту,

За света прихотливую игру,

За то, что массовость невзрачную песчинок,

Их ординарность, заурядность, простоту,

Их робкий шорох, колкий, грустный хруст

Воображенье мастера и труд

Одолевают в хрупкой и лучистой

Звенящей, рассечённо-льдистой

И радужной игре со светом.

Так мусор слов, как свалка, за версту

Замылившая глаз, прессуется поэтом,

В хрусталь стиха преобразуясь вдруг.

 

15). Марк Азов

(Назарет, писатель, стр. 14):

 

Собачья баллада

 

Жил рыцарь бродячий – худой и отважный

Пес с огненно рыжим хвостом.

Домашняя такса, с ним встретясь однажды,

Вовек не забыла о том.

        Он мчался навстречу опасности прямо,

        Разил он носителей зла…

        А тонкая такса, прекрасная дама,

        Его под диваном ждала.

Скакал этот рыцарь, печальный, но гордый,

Куда бы судьба не вела…

А тонкая такса с заплаканной мордой

Его под диваном ждала.

       Возможно, вам, люди, все это не надо,

       Лишь был бы покой да уют…

       Но кабы вы знали, какие баллады

       У вас под диваном живут?

 

16). Лев Аксельруд

(г. Лод, поэт, стр. 28):

 

Главный экспонат

 

Смерть отдымила. Экскурсанты ныне

блуждают по концлагерной пустыне.

Под крышею музейного барака

спит мёртвым сном бархан людского праха.

 

17). Игорь Бель

(Израиль, геофизик, стр. 55):

 

В Люксембургском саду

 

...На этих же стульях сидели когда-то

Ги де Мопассан, Беранже и Лимонов...

Заметила, нынче – одни наркоманы,

Но мы, как закон непризнанья законов.

 

18). Владимир Бердичевский

(г. Тверия, инженер, стр. 59):

 

***

Это сон – или явь?

Я по дну – или вплавь?

Это смех – или стон?

Это явь – или сон?

Это кладезь ума?

Это глупость сама?

Это плач и восторг.

Это Ближний Восток.

 

19). Лиля Валтонен

(Израиль, биолог, стр. 87):

 

В экспедиции

 

...Мы сидим на кордоне впотьмах,

Крепкий чай согревает тело,

Снегопад оседает в стихах

Очень тихо и както несмело.

 

Поутру, как счастливый билет,

Получу, оробев немножко,

Уссурийского тигра след

На снегу у самой сторожки.

 

Маме

 

...Ушла, растаяла, как облако в тумане,

На год вперед закончив все дела,

И горсть конфет оставила в кармане,

Быть может, для того, чтоб я нашла.

 

20). Инна Волынская

(г. Беэр-Шева, инженер-химик, стр. 96):

 

* * *

Ты прав: я поддаюсь.

Глаза открыты, уши.

Чужого зла – боюсь:

Добро во мне – разрушит.

 

Слова, поступки, взгляд

Приносят столько муки.

Душа и мозг горят,

Но, как ледышки, руки.

 

Ты прав, я поддаюсь.

Наверно, силы мало.

Сменяла краски Русь,

А я, чтоб устояла?!

 

21). Виталий Гиллер

(г. Петах Тиква, поэт, стр. 134):

 

Мы

 

Не страдая угрызеньем,

Дабы не вредить здоровью,

Ты идешь ко мне с презреньем,

Я спешу к тебе с любовью.

 

Это как-то ненормально

И, возможно, неприлично.

Всё в тебе ортодоксально,

Всё во мне футуристично...

 

 

22). Григорий Гозман

(Хайфа, инженер-конструктор, стр. 137-138):      

 

Утро

 

Песней привета восход золотой

Встретили птицы,

Травы спешат серебристой росой

Вдоволь напиться.

 

Белым туманом покрыта река,

Как одеялом,

А на востоке блестят облака

В мареве алом.

 

Воздух прозрачен, прохладен и чист,

Дышится славно,

Жёлтый с прожилками с дерева лист

Падает плавно.

 

Ёжик, закончив ночной переход,

Спит под листвою,

В путь трудовой муравьиный народ

Выступил строем.

 

Пчёлы работой своей занялись,

Вечной, рутинной,

Чёрный паук неподвижно завис

Над паутиной.

 

В мире природы, в котором живём,

Всё очень мудро.

Здравствуй земля! С наступающим днём!

Доброе утро!

 

23). Вера Горт

(г. Атлит, инженер-конструктор, стр. 152):

 

Пушкину

 

...Ты – вечный пыточник, мосье!, ханжа и сноб!, –

а мнительные, изжевав кротами тему,

подскажут иудейке мне, мол, – юдофоб!,

 

но – так блаженно.., так с пелёнок.., так по гроб...

 

что, если в дебрях псковских елей и дубов

тебя занёсший опрокинется сугроб

при мне, – недолго быть тебе заиндевелу

(а веруют: своя рубашка – ближе к телу!), –

освежевавшись, однова скребнув по целу,

расправив стянутый с себя жилой покров, –

в полученный скафандр, пока горяч и нов,

сиречь – спасителен!, – вопну тебя по лоб,

бескожной кистью путаясь в знакомом чубе,

парным мясцом познав, что мир щемящ, как Шуберт,

пока доставят нам бинты, вино и шубы.

 

Как я? – Да чёрт со мной! Мерси, нездешнегубый!..

 

Твоё перо хранит твой бывший домовой

в стеклянном кубе, словно холя рыбку гуппи.

Январь на улице. Будь добр, езжай домой!

Макая в мякоть клякс, сиреневых по белу, –

грех – ничегонеделание!, – каясь, – к делу!!!

 

24). Алина Грэм

(Елена Милюгина, Москва, искусствовед, стр. 162):

 

Русская Антлантида

Колокольня Никольского собора в Калязине

 

Заброшена щербатая дорога,

глотает каблуки оскал брусчатки.

Какие тайны волжского чертога

прикрыл мосток бревенчатою шапкой —

поди гадай…

 

Полуденное лето

уронит медь в поток ультрамарина,

и волны, ошалевшие от света,

толкнут вслепую колокол незримый.

 

Медовый звон рассыплется на блики,

и горнему ответит эхо дольних,

а птицы-души малых и великих

слетятся на карнизы колокольни —

 

и брызнет синь из облачных пеленок,

прольется дождь, прозрачен и бессилен,

и радуга застынет удивленно,

пронзенная насквозь

упрямым шпилем.

 

25). Борис Дадашев

(г. Ашкелон, поэт, стр. 179):

 

Небо над Кинеретом

 

Отчернев под ночной опалой,

Проявившись погожим днём,

Небо в озере искупалось,

Отряхнулось слепым дождём.

 

И по всей голубой холстине

Расфасонились облака,

В перелётном строю утином,

Золотистые по бокам.

 

В небе – живопись Галилеи.

Автор выставки – Поздний Апрель.

В местной облачной галерее

День открытых дверей.

 

26). Елена Данченко

(Плетнёва, Нидерланды, город Зэйст, журналист, стр. 184): 

 

***

...Как выжила в аду,

как вытолкала смерть

взашей, в каком году –

воспоминать не сметь!

 

Пивная пена волн.

Зелёно-синий тон.

Над ней – лишь чаек гвалт

и самолёта стон...

 

Спасаясь от гнилья,

которым пахнет власть,

за небо, небо я

держалась – и спаслась!..

 

27). Нина Ечмаева

(Назарет, учитель, стр. 192, 195):

 

Иешуа из Назарета

 

Когда лютовал в Иудее Пилат,

Стал жертвою злого навета

И был на зловещей Голгофе распят

Иешуа из Назарета.

 

На смертном кресте он поник головой…

Не кончилось дело на этом,

Потом много раз распинали его –

Иешуа из Назарета.

 

Когда божество для людей не любовь,

Не совесть – златые монеты,

Тогда на Голгофу ведут его вновь –

Иешуа из Назарета.

 

Коль в храме святом зажигает свечу

Предатель, мошенник отпетый,

Безжалостно вновь предают палачу

Иешуа из Назарета.

 

Когда презирают, не знают, не чтут

Высокого смысла заветы,

Злорадно опять пригвождают к кресту

Иешуа из Назарета.

 

Сердца очерствели, лукавы уста,

Кради, убивай – нет запрета…

Две тысячи лет не снимают с креста

Иешуа из Назарета.

 

* * *

Мне упорно внушали с младых ногтей,

Наказанием Божьим грозя,

Что грешно одурманивать ложью людей,

Что обманывать их нельзя.

 

Легче горькую правду сказать в глаза,

Хоть порой она – по сердцу нож,

Чем, призвав в лжесвидетели небеса,

Выдавать за истину ложь.

 

Чтоб душу утешить, чтоб надежда была,

Чтоб от бед не сойти с ума,

Одному человеку я всё же лгала:

Человек этот – я сама.

 

28). Алла Зархи

(Голаны, г. Кацрин, инженер-химик, стр. 199):

 

***

Я долго пеленала стих,

Но вот он вышел из пелёнок.

Ещё он маленький ребёнок

И зрелости он не достиг.

 

В тиши он будет расцветать

И наливаться спелым соком.

И, может, Божья благодать

Его коснётся ненароком,

На что лишь можно уповать.

 

29). Любовь Знаковская

(г. Тверия, учитель, стр. 207-208):

 

Скифская баня

 

Скиф вопит от наслажденья:

В чан с холодною водой

Раскалённые каменья

Брошены его слугой...

.......................................

...Или юная рабыня,

От которой без ума!..

Та, что глаз от господина

Не отводит. И сама

Приготовит омовенье:

Смесь из ладана с корой

Кипариса. А растенья

Сбрызнет талою водой.

И распаренное тело

Так, что косточки хрустят,

Пальцы лёгкие умело

Разминают и мастят

Этой массою густою

Кедра, ладана, овса:

Никогда водой простою

Скиф не моет телеса!

И в душистой это маске

Он всю ночь спокойно спит...

Утром, сняв застывший пластырь,

Точно медный грош, блестит.

Чистый, звонкий, загорелый,

Из шатра выходит он

В блеске собственного тела

И в лучах влюблённых жён...

 

31). Фрэдди Зорин

(Фрэдди Бен-Натан, г. Ашдод, журналист, стр. 210):

 

***

Нет, не случайно глас пророка

Напоминает солнца луч,

Который светит одиноко,

К нам пробиваясь из-за туч.

 

И неспроста не может гений

Земного счастья повстречать,

И где величие творений,

Там одиночества печать.

 

Вовеки ни земли, ни неба,

Не создал бы, наверно, Б-г,

Когда бы во Вселенной не был

Так безнадежно одинок.

 

32). Елена Кантор

(Москва, инженер-химик, редактор, стр. 221):

 

* * *

Вдова воды, живущая без правил,

Пустыня, породившая песок.

Её никто от зноя не избавил

И от ветров никто не уберег.

И стелятся барханы на каменья,

И скуп ее бесхитростный язык.

Вот так и я горю до онеменья

И вожделею к капельке росы.

Вот так и я горю и оступаюсь,

К песчаным замкам не найти замка.

Раба любви, беспутная раба я,

Прошу воды, и жажда глубока.

 

33). Яков Каплан

(г. Бат-Ям, журналист, стр. 227):

 

* * *

Память вгрызлась в пятидесятые.

Папа знает про всё на свете.

Про Америку и десантников,

и куда снова дует ветер.

В портсигаре лежат медали.

Разбираюсь в них без труда.

И мечтаю поехать в дальние,

папой взятые, города...

Память вгрызлась в пятидесятые.

Не сжигают вопросы проклятые.

Папа молод, добр и везуч.

У него подбородок колюч.

Бой приснится веселый, жаркий.

Папа выйдет живым из огня.

Чтоб однажды в воскресном парке

встретить маму мою и меня.

 

34). Иосиф Келейников

(г. Ашкелон, психиатр, стр. 232-233):

 

Зимняя прогулка в Кейсарии

 

Ни души на пляже древнем…

Не построен первый Храм…

Я и море – средиземны,

с вещим Богом по краям.

Чайка в дюнах почивает.

Даль дождём заволокло.

Ветер к памяти взывает –

треплет мёртвое крыло.

 

Родовой замок

 

Наши корни – наша память –

Изначальнее всего.

Как из памяти изгладить

замок рода своего?!

Всё с собой. Куда б ни ехал, –

всё назад, за вехой веха.

Вот последняя попытка

подобраться ко двору.

…Беспризорная калитка

суетится на ветру,

с петли ржавой не сорвётся…

Может, кто-нибудь вернётся?..

 

35). Людмила Клёнова

(Лютэль Эдер, г. Ашкелон, поэт, стр.244):

 

Непосредственной угрозы жизни нет...

 

«... после очередного теракта... 19-ти лет,

доставлен в больницу... Состояние стабилизировано...

Непосредственной угрозы жизни нет...»

 

          Крошево... крошево... крошево

          Крови, костей и земли...

          Что же вы, что же вы, что же вы,

          Ангелы, нас не спасли?

Тонкая, тонкая, тонкая

Грань, где беспамятство – дар –

Только бы... только бы... только бы

Не возвращаться в кошмар...

          Госпиталь, госпиталь, госпиталь...

          Боли слепящая твердь...

          Господи, Господи, Господи!

          Что ж Ты не дал умереть?

Минусы... минусы... минусы...

Воющий, пилящий звук...

Смилуйся, смилуйся, смилуйся!

Тело зачем мне – без рук?..

          Нечем мне, нечем мне, нечем мне

          Даже окно отворить...

          К вечности... к вечности... к Вечности

          Тянется тонкая нить...

Странные, странные, странные

Держат меня тормоза –

Мамины... мамины, м а м и н ы!

Рядом сгорают глаза...

          Стылыми, стылыми, стылыми

          Стали от слёз фонари...

          Крыльями, крыльями, крыльями

          Руки растут... Забери!..

Как же мне, как же мне, как же мне

На подоконник взлететь?..

Боже, прими меня... заживо...

Смилуйся, Добрая Смерть...

            

                           Израиль. Ашкелон. 06.06.08

 

36). Николай Козаченко

(г. Тверия, поэт, стр. 250):

 

Портрет

 

Мерцанием портрет живёт –

Так пишет только Врубель,

Хоть кажется, что грубо

Он все мазки кладёт.

Мозаика мазков,

По-врубелевски точных,

Заворожила. Из кусков

Портрет родился сочный.

На нём Забелла будет жить,

Мерцать, напоминая

Искрящиеся витражи

И ангела из Рая.

 

37). Леонид Колганов

(Израиль, поэт, стр. 253):

 

Моей тюремщице

 

Ты плачешь обо мне, будто тюряга,

И знаешь, что наперекор судьбе,

Где б ни был я, скитаясь, как бродяга,

Пожизненно я заключен в тебе!

 

И – глядя на тебя сквозь злые годы,

Могу теперь уж точно прошептать –

С тобою век не видеть мне свободы,

И без тебя свободы не видать!

 

В своих ли, иль в твоих ли палестинах,

Дрожа, как бобик, иль жарой томим,

Я молодость к твоим ногам откинул,

Я шкуру зрелости несу к ногам твоим!

 

Тобой дыша – я должен задыхаться,

В твой мрак входя – как в собственную смерть,

И – в спальне духоты твоей метаться,

И – в сырости твоей темницы тлеть!

 

Тебе одной, как брошенной Отчизне,

Могу из тьмы тихонько прошептать –

С тобой мне никогда не видеть жизни,

И без тебя мне жизни не видать!

 

38). Сергей Корабликов-Коварский

(гверия, врач, стр. 256):

 

* * *

                      Памяти Баси и Макара.

 

Здесь был их последний привал,

Последнее их расставанье:

Две узких тропинки и – чёрный провал

В страну без дорог и названья.

 

Притоптаны травы, ведущие в лес,

Примята осока – к болоту...

Но в этих лесах не бывает чудес,

Вот только... листвы позолота.

 

Пришли из тумана и скрылись в туман,

Таинственны, святы, высоки...

Лишь колют до крови, лишь режут до ран

Шершавые листья осоки.

 

39). Наталья Лайдинен

(Москва, журналист, стр. 261):

 

* * *

Дрожащий воздух пустыни,

Где бродит тень Иоанна,

А между серым и синим

Змеится хвост Иордана.

 

Льнет дьявол: гибельно место!

Реальность плавится камнем...

– А ты пахнешь северным лесом,

Балтийским ветром и… лавром.

 

40). Рина Левинзон

(Иерусалим, стр. 263):

 

* * *

Сердце мое на Востоке,

и на Востоке я.

Здесь кружится ветер высокий,

над нежной зимою звеня,

здесь празднует горькое лето

конец любовей и снов,

я – на земле, согретой

верой моих отцов.

Я живу на Востоке,

и сердце мое здесь,

и куст расцвел синеокий –

скалам в пустыне весть,

и серебро колючек

легко вплетается в песнь.

И вся земля эта рыжая,

вся эта земля – моя.

Сердце мое на Востоке,

и песни мои, и я.

 

41). Рони (Аарон) Лейвик

(Израиль, посмертно, солдат, учитель, стр. 273).

Перевод с иврита – Феликс Рахлин

(Израиль, писатель):

 

* * *

Когда все покинули комнату,

остался лишь дым сигарет,

да – мыслями грустными скомканный

лишь я, одинокий поэт…

 

Когда все ушли, то неслышными

шагами ушла и она.

И дума, стремясь ко Всевышнему,

осталась одна…

 

Когда все ушли, и в подсвечнике

последний угас огонёк,

вдруг тьма наступила предвечная,

и в горле сгустился комок…

 

О, Боже, как я одинок!

 

* * *

Как прекрасна короткая летняя ночь

Со своими мгновеньями быстрыми.

Ты один со своими прекрасными мыслями,

А всё прочее – прочь!

 

Днём, в людской суматохе, молчи иль кричи, –

Мысли мелки, слова многочисленны…

Вот и жаждешь весь день вновь остаться в ночи

Со своими прекрасными мыслями.

 

42). Михаил Лившиц

(г. Гиват Зеев, математик, стр. 275):

 

* * *

Сплетение фасадов расцвело

Под толстым слоем краски и белил,

Замкнулось сводом арочным окно

И шлемный купол небо расчертил.

 

Сверкающие солнцем, новизной,

В хрустальных стеклах вознеслись дома,

Усиливая цвет голубизной,

Бросая зайчики, горит руда.

 

Плешивых скатов выправлена сталь,

Резных решеток вытравлена ржа,

Львов благородна каменная стать,

И над фронтоном кони будут ржать.

 

Прекраснее Москва день ото дня,

Но отвергает с ропотом меня.

 

43). Доротея Литвак

(Израиль, художник, стр. 282):

 

Чистюли

 

В зелёном болоте за рощей кудрявой

Жила беззаботных лягушек орава.

Семейство гурьбой в магазины ходило,

Хотело быть чистеньким, выглядеть мило.

 

Однажды, по скидке, семейство купило

Душистый шампунь, полотенце и мыло.

Семья полотенце своё расстелила,

Шампуни и мыло на нём разложила.

 

Вокруг полотенца лягушки присели,

Напились шампуня и мылом заели…

Лягушки галдят от зари до зари,

И всюду цветные летят пузыри.

 

44). Феликс Лукницкий

(Санкт-Петербург, поэт, стр. 283):

 

* * *

                          Анри Волохонскому

 

Достопочтенный реб Анри,

вот мы и свиделись с тобою.

Под италийское вино,

в неторопливом тет-а-тет –

Перелистали сорок лет,

дарованные нам судьбою, –

Что были мы разлучены.

Но ей укора нет.

 

Да разве можно в два часа

вместить мытарство и победы,

И восхитительный ваш плов,

и фото-видео азарт…

Мы всё вместили в диалог,

не исключая и обеда,

И, провожаемый тобой,

я поспешил назад.

 

Надеюсь вновь я посетить

тебя и славное семейство.

Возможно, песенки твои

дуэтом мы споём.

Надеюсь, и для наших жён

у вас найдётся время-место –

Поговорить вдали от нас –

о женском, о своём.

                             Rexingen-Rastatt

                                      

45). Марк Луцкий

(Хайфа, химик, стр. 289):

 

Доска объявлений

 

Она давно листочками забита,

Всяк ищущий на ней оставил след:

«Продам щенков ротвейлера, элитных»,

«Куплю недорого складной велосипед»,

 

«Свяжу для Вас из Ваших матерьялов»,

«В ВУЗ подготовит опытный доцент»,

«Уберегу от сглазов и обманов»,

«Коллекции Юдашкина жилет».

 

Здесь объявлений – куча. Разной масти.

Но вот – иного стиля документ:

«Сниму квартиру с окнами на Счастье!»

Пожух листок... Знать, предложений нет...

 

46). Эдуард Максимов

(Иерусалим, поэт, стр. 294):

 

Единственной

 

Чтобы радость и грусть разделить с кем-то мог

одинокий Адам среди райских деревьев,

из его же ребра, плоть и кровь его, Бог

для любви сотворил ему женщину Еву.

 

Я напасно бродил по библейским местам,

чтоб найти тех деревьев древнейшую крону.

Райский сад расцветает загадочно там,

где встречаются взглядами двое влюбленных...

 

47). Леонид Малкин

(Москва, поэт, стр. 304):

 

Вдохновение

 

...и так мучительно, болезненно и сладко,

до бреда в горле, до сведённых рук

оно придёт вдруг исподволь, украдкой –

мой чуткий враг, мой ненадёжный друг.

 

И кажется – до святости полшага,

и сердца не слукавит гордый бес...

Я жду его, дурманящая брага

слезы случайной душу не разъест.

 

Я защищён. Я думаю о Вышнем.

Лишь памяти всезнающая явь

в мои хоромы поступью неслышной

приходит и приказывает: «Правь!»

 

48). Нора Надлер

(Ашкелон, поэт, стр. 329):

 

Другу и доктору Михаилу Копылову

 

Подари мне скафандр, Михаэль,

чтоб я в космосе не заблудилась,

чтоб мне веялось и курилось

и хранил меня верный Эль.

 

Подари мне трубу, Михаэль,

чтоб звала под шатры Иерихона,

и сзывала евреев под кроны,

и светила звезда Вифлеем.

 

Подари солнца луч, Михаэль,

в нем рассыпаны разные спектры,

и увижу пустыню и степи,

и морей глубину, твердь земель.

 

Подари Исраэль – наконец,

чтоб сердца открывались и пели,

и манили к себе менестрели,

травы гнулись и птицы свистели –

 

вот такого хочу, Михаэль.

 

49). Валерий Пайков

(Ашдод, врач, стр. 359):

 

Гуш-Катиф

 

...Почему вы смываете

кровь со стен,

не касаясь

её руками, –

а завтра уже танцуете,

словно не тлен

от любимых остался,

не камень?

 

Почему забываете

об убитых вчера? –

ещё цветы

на могилах стонут,

ещё дорога скорби

от слёз черна,

и души ушедших

бродят по дому.

 

Что вы за люди,

твердящие «Всё хорошо»,

под шипение мин

слегка прикрывая веки?

 

Почему молчит, как немое,

ваше ружьё,

подвешенное на гвоздь

ещё в прошлом веке?..

 

50). Михаил Польский

(Иерусалим, поэт, стр. 369):

 

Из Ури Цви Гринберга

Песнь вечная тоски непреходящей...

 

Все думы наши – облака во тьме

Ночей глухих на реках Вавилона.

Все упованья – на просвет в судьбе,

На огнь святой, что от земного лона

Раздует светозар в кромешной мгле,

И радость воцарится на земле.

Но длится ночь, и мы вопим до неба:

Довольно! Не выносит наша плоть

Плевел, камней и терний вместо хлеба...

 

Почто терзаешь чад своих, Господь?!

 

Но горе свет несущему в стране,

Томимой безысходностью страданий.

Он отнимает сладость упований

У тех, что лишь мечтают об огне.

И первый луч, пустыню озаря,

Падёт на перекошенные лица –

В них ненависть, из гневных уст струится

Ветр яростный, смертельный для огня.

И, плача, восклицает свет дарящий,

Над углями судьбу свою кляня:

 

Почто терзаешь, Господи, меня?!

 

Песнь вечная тоски непреходящей...

 

51). Михаил (Наумович) Ромм

(Москва, художник-дизайнер, стр. 382):

 

* * *

Летом жизнь легка, на самом деле,

Летом мне на свете благодать!

Яблоки в чужом саду поспели,

Высоко, зараза, не достать.

Да, порой бывает непогода,

Женщина? Да я уже старик!

Такова она – цена свободы

От проклятых офисных вериг.

Можно жить и так, и без квартиры,

Без получки, даже без друзей,

Красота дарованного мира

Чувствуется так куда острей.

Хорошо. За пазухой у Бога,

Я местечко славное нашёл.

Даже не удобно мне немного,

До чего живётся хорошо!

 

52). Эвелина Ракитская

(Москва, поэт, стр. 160):

 

* * *

                                                            И.К.

 

Как будто не бессмертна тишина,

Вы все о Малларме да Модильяни...

Но серый снег! Железная луна! –

как олимпийский рубль в пустом кармане...

Я под луною этой рождена.

Я от Парижа – на другой планете,

где с трех сторон – далекая страна,

и колокол раскачивает ветер.

Пойдешь налево – пусто с трех сторон,

пойдешь направо – воздух смертью дышит,

пойдешь ли прямо – черный крик ворон

(про этот крик поэты вечно пишут...)

Какой Аполлинер? Какой Дега?

О чем Вы это? –

                в черно-белом цвете

до горизонта – ровные века,

и колокол раскачивает ветер...

 

53). Юлия Салганик

(Израиль, художник по стеклу, стр. 394):

 

* * *

Когда твои танцы на битом стекле

Закончатся койкой в больничной палате,

В шкафу загрустит запылённый скелет,

Забытый меж зонтиков, шляпок и платьев.

Паршивый характер – дырявый карман,

Паршивый характер – смертельная рана.

Замкнётся цепочка оставленных стран

Пунктиром на глобусе вдоль океана...

...................................................................

...Составлены планы бессмысленных дел,

Отмечены точки ненужных маршрутов.

Ты очень старался, ты, вправду, хотел

Всего лишь быть нужным, быть нужным кому-то.

И ты уничтожил мою тишину,

Вернуться в затерянный мир не позволил:

Ты знал, что мне душно в бетонном плену;

Но люди давно покорились неволе.

 

54). Михаил (Григорьевич) Ромм

        Элла Титова-Ромм

(США, Сан-Диего, стр. 386-387):

 

Концерт Евг. Евтушенко в Сан-Диего 10.10.2009

 

...Он говорил за прошлое с охоткой,

Про несогласье с Бродским мимолёткой,

Грешил и нарциссическою ноткой

(Поэт – нарцисс, душистая пыльца);

Про то, что агрессивное всё скудно,

И в городах нацменам очень трудно,

А Пушкина убили бы прилюдно,

Средь бела дня – за черноту лица.

 

В нём скуки нет и тягостных сомнений,

Он Женька, и нисколько не Евгений,

Не про него писал наш русский гений

Роман в стихах. Он сам роман в стихах!

Он видел и муссоны, и бореи,

Отсюда кепка, будто флаг на рее,

И чтут его последние евреи,

Кириллицей сдобрившие Танах.

 

Здесь выступал он. Публика так рьяно

Его съедала, как левиафана.

Уехал без пустого чемодана,

Зато с деньгами, истинно артист!

Людей мы сосчитали поголовно:

Аншлаг, и вся толпа единокровна.

Америке он нужен? Безусловно!

Как вы, и я, и всякий программист.

 

55). Феликс Сегаль

(Тель-Авив, биолог, стр. 399):

 

Всюду камушки…

 

О, господи! Свихнуться можно!

Галут! Что там, что здесь! Галут!

И там – чужой и ненадёжный!

Чужой и ненадёжный тут…

 

А я… А я на всё готовый

Для родины! Какой-нибудь…

Сняла бы лишь венец терновый

Да прислонила бы на грудь…

 

Тогда Антеем многосильным,

Я чаяньям её бы внял

И землю шире бы раздвинул,

И небо выше бы поднял!

 

56). Марина Симкина

(Хайфа, поэт, стр. 409):

 

Из белого, целого – из абсолюта…

         

                «Осознание перемен – еще не мудрость...»

                                                                       Лена Ефросина

Из белого, целого – из абсолюта

Носик проклюнулся – чудо минуты...

А нам это чудо уже не ново:

Вчера, и сегодня, и завтра – снова!

Для нас эта новость – уже не чудо:

Простой переход: сюда – оттуда.

Видели, слышали, кушали, знаем –

Просто по осени посчитаем.

А что не понять, ни за что, никогда –

Свой переход: отсюда туда.

 

57). Лидия Слуцкая

(Иерусалим, филолог, стр. 410):

 

В ожидании Мессии

 

Мы с каждым веком ближе

Не к свету, а ко мгле,

И всё труднее выжить

На крошечной земле.

 

А в Иерусалиме,

У Царских у ворот,

Всегда пасётся ослик,

Спасителя он ждёт.

 

Он идеально белый,

Как снег и облака,

А что стоит без дела,

То это лишь пока.

 

Что с миром дальше будет,

Никто не разберёт.

Но главное, что ослик

Пасётся у ворот.

 

58). Марк Тверской

(г. Зихрон-Яаков, врач, стр. 420):

 

* * *

Двадцать первый век настал,

Изменилась жизнь у нас.

Раньше гибли за металл,

А теперь за нефть и газ.

 

* * *

Что не вечен никто – это истина.

Отчего же умрет человек?

На венках будет ясно написано:

«От жены», «От детей», «От коллег»…

 

59). Татьяна Третьякова-Суханова

(г. Ставрополь, врач, стр. 422, 425):

 

* * *

И он настроит скрипку,

И он возьмет смычок –

Маэстро ростом с ноготь

По имени Сверчок.

 

Услышит каждый шорох

И тишину вокруг

Маэстро ростом с ноготь –

И у него есть слух.

 

Весь зал – запечный угол

В гирлянде паутин,

Но как тревожат звуки

Из-за кулисных ширм!..

 

* * *

Это бывает. Это бывает.

Ветер внезапно на вас налетает.

Газовым шарфом, воздушным плащом

Руки вам вяжет, как гибким плющом.

Вот ты во власти его.

Властелин –

Только лишь ветер,

ветер один.

 

60). Татьяна Фёдорова

(г. Зеленоград, поэт, стр. 426):

 

* * *

Восстаньте, восстаньте из праха

Былого отчаянья душные токи,

Не ведая боле ни боли, ни страха,

Цветите на выжженном временем пустыре.

 

Зовите, зовите, зовите

Полудня звенящим дурманом,

Малиново-алым, кипящим кипреем.

И приторно-сладким нектара обманом

 

Несите, несите, несите

В лазури сквозисто бегущие звонкие строки.

 

61). Анна Фишелева

(Украина-Израиль, ветеран 2-ой Мировой войны,

посмертно. Стр. 429-430):

 

* * *

Восходит ввысь единственная нота.

Вы слышите? Над полем вековым

Нам души завораживает кто-то

Поземкой острой, ветром низовым.

 

Мой Бедный, Всеблагой и Вездесущий!

Тебя постигла неудача. Да.

Ты этой болью, вяжущей, сосущей

Меня к себе приклеил навсегда.

 

Не разогнешь невидимую спину.

А то, что ты бессилен, – бог с тобой.

Не бойся, Бог, тебя я не покину

В твоей холодной яме голубой.

 

* * *

Я закрываю мир. Открытие его

Так долго продолжалось.

Вся колготня на жалости держалась,

На горечи. И больше ничего.

 

Я закрываю век. Столетье подо мной

Пульсирует, разболтанное тряской,

Утешенное выдумкой и сказкой,

Приветом лиц за траурной каймой.

 

62). Мария Фердман

(Израиль, г. Рехасим, технолог, стр. 428):

 

* * *

Как ароматно пенилось варенье!

Мне этот запах с детства мил и люб.

Я в творческом порыве вдохновенья

Забыла, что варю на кухне суп.

А в голове кружились рифмы, ритмы.

Стих потихоньку силы набирал.

Бурлили абрикосы аппетитно

И суп уже на плитку выкипал…

Мое варенье пригорело к тазу,

Мои стихи никто не стал читать.

А муж меня не упрекнул ни разу,

Он съел свой суп и лег спокойно спать.

 

63). Эдуард Фишер

(Израиль, поэт, стр. 433):

 

«Минёры»

 

                На Голанах мины столетней давности

                 не поддаются разминированию, и тогда

                 в поле выпускают бычков...

 

Зеленая травка.

Четыре копытца.

И ноздри фырчат,

Будто жар остужают.

Пастушьи суровые, серые лица.

Собаки, что стадо бычков окружают…

Их гонят все дальше.

До дальнего края.

И молят, наверно,

Небесные силы,

Чтоб черная сила –

Слепая, земная – 

Зеленую травку

Огнем не укрыла...

Четыре копытца!

А что там под ними?

Чей черный металл –

Почерневший до жути?

Добытый в Стамбуле, Москве или Риме –

Смертельной своей не меняющий сути…

Голаны! Голаны!

Источники спора:

Налево, направо – сады расплескались…

Четыре копытца –

Не руки минёра – Четыре Копытца

В той жути остались…

 

64). Марианна Фляш

(Эстония, поэт, стр. 438)

 

* * *

Покапельно, поструйно, поведёрно

Дождь наступал на этот город тёмный,

Огромным растянувшийся драконом

Вдоль моря над крутым скалистым склоном.

Прицельно бил то в голову, то в спину.

...На дождевой воде вновь замешает глину

Гончар и жизнь вдохнёт в творенье.

И душу обретёт... зверь?.. человек?.. растенье?..

 

65). Борис Хайкин

(Израиль, г. Бейт-Шемеш, инженер, стр. 444):

 

Странник

 

Я мечусь, словно птица,

Или плот на плаву,

Меж страной, где родился,

И в которой живу.

 

Там я – усыновлённый.

Тут – обретший приют.

Незаконнорождённым

Меня не назовут.

 

Тут – фонарь нечадящий

И огонь – к фитилю.

Эти речки и чащи

Я без меры люблю.

 

Жаль, что мы не крылаты.

Только взор круглый год

И в период заката –

Устремлять на восход.

 

66). Вадим Халупович

(Израиль, г. Нешер, теплоэнергетик, стр. 452):

 

* * *

Приоткрою окно, буду слушать гудение ветра,

Словно вьюга российская воет у нас на дворе.

Пусть над Хайфой моей мгла хамсинного жаркого лета,

На душе неуютно, как в питерском злом январе.

Ей, душе моей, нынче гудение ветра созвучно,

Неуютно, тревожно и страшно в стране и вокруг.

Словно снова ракеты ложатся прицельно и кучно,

А у власть предержащих всё валится снова из рук.

Всё они – о себе, о своей, ставшей манией, власти…

Я захлопну окно – снова в доме моём тишина.

Но гудение ветра рвёт сердце и душу на части.

И во мне не смолкает всеобщая наша вина.

 

67). Елена Ханина

(Беэр-Шева, врач, стр. 461-462):

 

Поэтический сайт

 

Мутные мысли, разбавив безумными снами,

Выплеснул гений на белый экран, в Интернете

Плавали сайты, меня изловили и сети

Веревкой из белого льна очень крепко связали.

 

Прыгали фразы прожженного циника, барда,

Гуляки, обжоры с брюшком и нарядной бородкой,

Он ночью играет до двух и полтретьего в карты.

А если не карты, то треп, разговоры под водку.

 

Меня привязали, ворвавшись без предупрежденья,

Ступая по нежности клумбы в калошах огромных,

Слова подползали, как жабы, гладки и погромны,

Во мне вызывая оскал и противное жженье.

 

68). Гелий Хейфец

(Израиль, конструктор, стр. 465):

 

«Мамочка, я…»

 

В блокаду нас вывезли из Ленинграда.

Кто был полужив, кто был полумёртв.

Не каждому выпала жизни отрада

Не в меру Всевышний в ту пору был чёрств.

Девочка в нашей санчасти лежала,

Была от моей её близко кровать,

И криком кричала, и тихо стонала:

«Мамочка,

                         я не хочу

                                                 умирать».

Годы прошли, но те стоны я слышал,

Порою казалось, что сам я кричу,

Стучало в мозгу, как громом по крыше,

Моление:

«Мамочка,

                         я не хочу...»

Мы думали, мир подобреет с годами,

Но снова и снова в трагедиях дня

Я девочку вижу, что шепчет губами

Все ту же молитву:

«Мамочка,

                         я...»

 

69). Паулина Чечельницкая

(г. Тверия, педагог, стр. 470):

 

Анастасия

 

Смотрю ей вслед – как хороша!

Иные скажут – некрасива.

Ступает гордо, не спеша,

Любовь моя – Анастасия.

 

Блестят раскосые глаза,

На плечи волосы упали...

Она, как летняя гроза,

Которую так долго ждали.

 

Откуда в ней такая стать

И взгляд под прядью вороною?

Такая встарь могла бы стать

Любимой ханскою женою.

 

Сплелось корнями столько в ней,

Пока до времени сокрыто:

От чингиз-хановых кровей

До рода славного Левитов.

 

70). Александр Шапиро

(США, г. Буффало, филолог, стр. 471):

 

      Светлой памяти сына Виктора...

 

* * *

Все дороги ведут в бездорожье –

вот и лунная тропочка тоже

стала легче, бледнее пера...

Мы идём от рассвета к закату,

и не в силах осмыслить утрату,

даже если Он скажет «Пора...»

 

71). Лариса Шиллер

(г. Тверия, музыкант, стр. 479):

 

Сан-Суси*

 

Как тихо, и в душе моей

Сфумато** утренних туманов.

Я без забот среди фонтанов,

Террас, ухоженных аллей

Бреду, бездумно наслаждаясь

Уединенья волшебством,

Высоких елей торжеством

И утром ранним. Притворяясь

Виденьем призрачным, дворец

Вдруг возникает из тумана.

Мир без забот – всё без обмана! –

Я обретаю наконец.

Там, за дворцовою оградой,

День паутинкою дрожит,

А жизнь осеннею прохладой

Меня незримо сторожит.

_________

*Сан-Суси – (итал.) без забот.

**сфумато – (итал.) дымка.

 

72). Галина Щекина

(г. Вологда, поэт, стр. 489):

 

Мотивы лета

 

Сиреневый рассвет для медитаций

И звон воды, и холодность сосуда,

И следует смотреть, но не касаться

Того, что зарождается покуда

За этим зыбким заревом над крышей,

Из темени деревья вырезая,

Тяжелым сердцем подниматься выше,

Внезапными неслышными слезами –

Где золото рассветного напитка

сердитой синевой тебя остудит.

Сладка ошеломительная пытка –

касания небес страшатся люди.

 

73). Борис Эскин

(г. Назарет, журналист, стр. 496-497):

 

* * *

Не болей, прошу тебя, пожалуйста.

Белый свет рассветы растерял.

Моросит бессонница безжалостно,

И пустышками – за тралом трал.

 

Как звучит красиво лицемерное –

«Главное – душою не стареть»!

За твое в ночи дыханье мерное

Я готов семижды умереть.

 

«Молодость души» – уловка старости,

Чтоб на тело злиться перестать.

Поубавилось в бокалах радости,

И давно не статной стала стать.

 

Мне уже не так вольготно дышится –

Видно, в мире поиссяк озон.

Но зато еще тихонько пишется –

Значит, жить имеется резон.

 

Я еще немного почирикаю,

Покопаю рифм златых Клондайк.

Искру высеку, пусть невеликую.

Только ты меня не покидай.

 

74). Ирина Явчуновская

(Хайфа, поэт, стр. 500):

 

Поэту

 

Наматывай круги, наматывай,

Вериги сбрось: и свет, и тень,

Колечком тонким с камнем матовым

Нанизывай на новый день.

 

Пускай качается твой маятник

От волн добра к волнам невзгод,

Листву, капель и лучик маленький

Возьми в неведомый поход.

 

И буквы круглые граненые

На лист бумаги положи,

Соедини в слова точеные

И рубежи, и виражи.

 

Сомкнется круг, кольцо закроется,

А в грани камушка войдут

Смех, слезы, радость и бессонница,

И засверкает изумруд.

 

75). Михаил Язмир

(г. Маалот, геолог, стр. 512-513):

 

Январь. Верхняя Галилея

 

Январь. Ползут громады туч.

Они – лишь авангард. Стемнело.

Вот первый вихрь – ну, могуч!

Завыло, засвистело!

 

Дресва взметнулась к небесам,

Трещат в безумной дрожи трисы,

Зигзаги молний тут и там

Рвут, озаряют выси.

 

Секущий дождь, и следом – град!

Их гулкий звон и грома взрывы,

И с крыш – ревущий водопад,

Слепой пурги надрывы.

 

И в снежной круговерти даль,

С вершинами схватились тучи,

И белоснежная вуаль

От глаз скрывает кручи.

 

А утром в шапках облаков

Мы видим Галилею:

Куда ни кинь – покров снегов,

Куда ни глянь – белеет!

 

На крышах – снег, и на стене

Лиан. Под снегом травы скрыты.

Лишь пламенеют в белизне

Средь снега каланиты.